— Может быть, и нет, — ответил Родриго по-прежнему мягко. — Но мы не в Эстерене.
— И ты считаешь себя вправе бросать ложные обвинения кому угодно?
— Не кому угодно. Только тебе. Вызови меня на дуэль. — На лице Капитана все еще держалась эта странная улыбка.
— Вызову, когда вернемся домой. Поверь.
— Не верю. Сразись со мной сейчас или признайся, что убил своего короля.
Краем глаза Джеана видела, как стоящий рядом с Капитаном Лайн Нунес сделал рукой странный, беспомощный жест. Капитан не обратил на него внимания. Его настроение как-то изменилось, и Джеана впервые почувствовала, что боится его. Этот вопрос — смерть короля Раймундо — был, по-видимому, его больным местом. Она увидела, что Велас тихо подошел и встал рядом с ней, словно хотел защитить.
— И не подумаю. Только не здесь. Но повтори это при дворе, и посмотришь, что я сделаю, Бельмонте.
— Родриго! — услышала Джеана хриплый голос Лайна Нунеса. — Прекрати, во имя Джада! Убей его, если хочешь, но прекрати сейчас же.
— Но именно в этом и заключается проблема, — ответил Капитан из Вальедо тем же напряженным голосом. — Мне кажется, я не могу.
Джеана, стараясь понять происходящее сквозь бурю собственных эмоций, не была уверена, что он имеет в виду: не может убить или не может прекратить этот разговор? У нее мелькнуло ощущение, что, возможно, он имеет в виду и то, и другое.
Еще один дом обрушился с грохотом. Огонь уже охватил все, до чего смог дотянуться. Больше не осталось дерева, которое могло загореться. Орвилья к утру превратится в пепел и угли, а уцелевшим придется заняться мертвыми и жить дальше.
— Забирай своих людей и уходи, — сказал Родриго Бельмонте человеку, который все это сделал.
— Верни наших коней и оружие, и мы тотчас же отправимся на север, — быстро ответил Гарсия де Рада.
Джеана оглянулась и увидела, что холодная улыбка Родриго исчезла. Теперь он выглядел усталым, словно недавняя перепалка лишила его сил.
— Вы пообещали за себя выкуп, помнишь? — спросил он. — При свидетелях. Полный размер выкупа будет установлен герольдами двора. Ваши кони и оружие пойдут в счет первой выплаты. Вас отпускают под обещание заплатить остальное.
— Ты хочешь, чтобы мы шли в Вальедо пешком?
— Я хочу, чтобы ты умер, — сухо ответил Родриго. — Но не стану убивать соотечественника. Скажи спасибо и отправляйся в путь. Сегодня в Фезане ночует пятьсот наемников-мувардийцев, между прочим. Они уже заметили огонь пожаров. Промедление может оказаться опасным.
«Он собирается их отпустить. Привилегия ранга и власти. Так устроен мир. Смерть и увечья крестьян можно возместить лошадьми и золотом для спасителей…» Внезапно перед мысленным взором Джеаны ясно возникла картинка: она плавно поднимается с бурой, опаленной травы, подходит к юному солдату Альвару и хватает его меч. Она почти ощутила тяжесть оружия в своих руках. С потусторонней ясностью она видела, как подходит к Гарсии де Рада — он уже стоял вполоборота к ней. В своем видении она услышала крик Веласа «Джеана!» в тот момент, когда убила де Раду мечом джадитов, держа оружие обеими руками. Солдатский клинок вошел между ребрами; она услышала крик черноволосого человека и увидела хлынувшую кровь, и эта кровь лилась, пока он падал на землю.
Она никогда не думала, что ее могут посещать подобные видения, и, тем более что она может ощущать такую настоятельную необходимость сделать это. Она — лекарь, она дала клятву Галинуса сохранять жизнь. Ту же клятву давал ее отец, и эта клятва заставила его помочь сохранить жизнь новорожденному, хотя он понимал, что это может стоить ему собственной жизни. Так он сказал сегодня ибн Хайрану. Трудно поверить, что это было сегодня.
Прежде всего она — лекарь, это ее священный остров, ее святилище. Она уже стала причиной гибели одного человека сегодня ночью. Достаточно. Более чем достаточно. Она встала и шагнула к Гарсии де Рада. Видела, как он смотрел на нее, отмечая накинутое на голову и плечи покрывало, как носят киндаты. Она читала в его глазах презрение и насмешку. Это не имело значения. Она дала клятву, много лет назад.
Джеана сказала:
— Промойте рану в реке. Потом прикройте ее чистой тканью. Делайте это каждый день. Шрам останется, но заражения можно избежать. Если сможете, поскорее найдите лекаря, который смажет ее мазью, так будет лучше для вас.
Она даже представить себе не могла, что ей будет так трудно выговорить эти слова. На краю открытого пространства, в тени развалин, она увидела свою пациентку, Абираб, с двумя девочками, которые жались к ней. Их брат, Зири, вышел немного вперед и смотрел на нее. Под его пристальным взглядом собственные слова показались Джеане самым подлым предательством.
Она повернулась и, не оглядываясь, никого не ожидая, зашагала прочь из деревни, между горящими домами, через пролом в ограде. Ее лицо и сердце опалил огонь пожаров, и не было никакой надежды остудить жар ее боли.
Она знала, что Велас идет следом. Но не ожидала так быстро услышать стук копыт догоняющего ее коня.
— До лагеря идти слишком далеко, — произнес чей-то голос. На этот раз этот голос принадлежал не Лайну Нунесу. Она подняла глаза на Родриго Бельмонте, придержавшего коня рядом с ней. — Мне кажется, каждый из нас только что совершил поступок, идущий вразрез с нашими желаниями, — продолжал он. — Поедем вместе?
Сначала он подавлял ее своей известностью, потом внушал страх, но недолго, потом вызвал гнев, возможно, несправедливый. Теперь она просто устала и была рада возможности поехать верхом. Он нагнулся и поднял ее в седло без малейших усилий, хотя ее нельзя было назвать миниатюрной женщиной. Она расправила юбки и нижнюю тунику и перекинула ногу через круп коня позади него. Обняла его руками за талию. Он не носил доспехи. Ночь стала тихой, пожары остались позади, и Джеана могла слышать биение его сердца.
Они какое-то время ехали в молчании, и Джеана позволила тишине и темноте слиться с ритмичным топотом конских копыт и вновь обрела хоть какое-то душевное равновесие.
«Для меня это день встреч со знаменитыми мужчинами», — внезапно подумала она.
Это было бы забавным, если бы в этот день не произошло столько трагедий. Но осознание подобного факта было неизбежным. Человек, за спиной которого она сидела, был известен уже двадцать лет — со времени последних дней Халифата, — как Бич Аль-Рассана. Ваджи до сих пор предавали его имя проклятию в храмах, во время вечерней молитвы. Интересно, знает ли он об этом, гордится ли этим?
— Вспыльчивость — моя беда, — тихо сказал он, нарушив молчание. Он говорил по-ашаритски почти без акцента. — Мне не следовало бить его хлыстом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
