Миновав защиту, они приземлились. Дверца открылась, экипаж молча вышел. Капитан освободил ее от оков и помог подняться. От долгого сидения в одной и той же позе тело затекло и все мышцы болели.
Сон Чин хорошо знала Центр, но в этой его части она никогда не была. Конечно, она имела представление о ее существовании, но раньше это место не представляло для нее интереса.
Ее провели подлинному коридору. Автоматические двери, расположенные через каждые десять метров, неслышно смыкались за спиной, вызывая в душе чувство обреченности. Коридор вел глубоко вниз, далеко за пределы служебного уровня. Наконец в комнате, отдаленно напоминающей приемную, их встретили пять женщин, одетых в странную форму: белую, с широкими красными полосами. Сон Чин никогда не видела такой. Выглядели они так, словно им с детства нравилось мучить кошек.
– Почтенная госпожа, прошу прощения за неудобства, причиненные во время путешествия, и благодарю вас за то, что вы позволили нам без помех исполнить свои обязанности, – вежливо сказал капитан, явно довольный тем, что его участие в этом деле заканчивается. – Желаю вам всего наилучшего.
Сон Чин почувствовала себя как человек, от которого ждут, чтобы он поблагодарил своего палача, но капитан явно сам был в затруднительном положении и обращался с ней очень вежливо.
– Желаю и вам всего хорошего, капитан, – ответила она. – Благодарю вас за любезность.
Капитан получил расписку у женщины, которая, видимо, была здесь главной, и, поклонившись, удалился.
– Сними с себя всю одежду, – приказала начальница грубым и резким голосом.
Сон Чин вздрогнула. Это было неслыханное унижение.
– Я старшая дочь военачальника и главного администратора! – гордо ответила она. – Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне, и не стану раздеваться при посторонних!
– Уясни себе кое-что, цветочек, – отрезала начальница. – Ты будешь делать все, что тебе скажут. С этой минуты ты государственная собственность, а государство – это мы, и на твое происхождение нам плевать. Если ты не разденешься через пять секунд, тебя разденут насильно. И запомни – впредь тебе ничего не будут повторять дважды. Когда тебе приказывают, ты должна повиноваться, или тебе придется плохо. Нам все равно, будешь ли ты выполнять приказания добровольно или связанная и с заткнутым ртом.
Впервые за все это время Сон Чин действительно испугалась, но сдаваться ей не позволяла гордость. Начальница сделала повелительный жест, две женщины быстро прижали Сон Чин к стене и принялись сдирать с нее тонкий шелк. Она закричала и забилась, но никто не обратил на это внимания. Ей вытянули руки и сковали их тонкими, но прочными наручниками, соединенными цепочкой длиной не более полуметра. Такие же кандалы надели ей на лодыжки.
– Ну что, пойдешь сама, или нам тебя нести? – Начальнице явно доставляло удовольствие проявлять свою власть над теми, кто был выше ее по рождению и с детства занимал более привилегированное положение.
– Я пойду сама, – угрюмо ответила Сон Чин.
Они шли быстро; она еле успевала передвигать скованные ноги. В другом помещении ей быстро остригли ее шелковистые черные волосы, а длинные, миндалевидные ногти обрезали, придав им нелепую округлую форму. Затем ее сунули под душ и долго драили мочалками. Ощущение было унизительное, Сон Чин была на грани истерики, но сдерживалась, не желая доставлять им удовольствие. Она быстро сообразила, что, только сохраняя аристократическую невозмутимость, можно им хоть чем-то досадить.
Потом ее снова повели вниз по бесконечным коридорам, пока вдоль стен не потянулись двери, снабженные папиллярными замками. Начальница открыла одну из них и втолкнула Сон Чин в камеру. Ее подчиненные сняли с девушки кандалы и унесли с собой.
Камера размером не больше чем три на четыре метра была совершенно пуста. Стены, пол и даже высокий потолок были покрыты мягким материалом и лишены каких-либо особых примет. Встроенные светильники, прикрытые матовыми пластинами, давали мягкий свет; они находились в добрых четырех метрах от пола и добраться до них было невозможно.
– Теперь слушай внимательно, – сказала начальница. – Ты останешься здесь до тех пор, пока тебя не позовут. Твой отец приказал позаботиться о том, чтобы ты ничем не могла себе повредить, и мы это сделаем. Тебя будут кормить дважды в день, в этой камере, под присмотром охраны, и советую съедать все, что дадут. Камера звуконепроницаемая, но в двери имеется стекло, прозрачное снаружи. Мы будем следить за тобой, но беспокоить не станем. Если захочешь облегчиться, присядь вон в том углу. Туалет выдвигается автоматически, и не вздумай совать туда руку или что-нибудь еще. Все, что в него попадает, он захватывает и удерживает, и без посторонней помощи тебе не освободиться. На стене рядом с туалетом гибкая трубка. Если захочешь пить, можешь высосать оттуда воду, она отмеряется малыми порциями. Снова резервуар наполняется через час. При любой попытке причинить себе вред на тебя наденут наручники и ножные кандалы гораздо короче этих. Есть вопросы?
– Да. Как долго мне придется.., пробыть здесь?
– Сколько понадобится. Но не беспокойся. Когда ты отсюда выйдешь, то не вспомнишь этого даже в страшном сне.
Женщины удалились, и дверь закрылась, навсегда отсекая Сон Чин от прежней жизни.
Некоторое время она сидела и злилась, сознавая полную свою беспомощность. Здесь все было отработано, их методы отшлифовывались столетиями, и, что хуже всего, они действительно могли с ней сделать почти все что угодно, потому что, как справедливо заметила начальница, потом она ничего не будет помнить и даже не сможет никому пожаловаться. Теперь ей стал понятен смысл этой странной униформы: даже если кому-то удастся бежать во время перевода в медицинскую зону, в обычной одежде он не сможет миновать посты.
Больше всего ее выводило из себя то, что ее собственный компьютер находился совсем рядом – какая-нибудь сотня метров вверх и еще с километр в сторону. Если бы только удалось туда добраться, ситуация моментально бы переменилась. "Если, если, если", – сердито подумала она. Если бы кое-кто придержал свой длинный язык и подумал бы хорошенько, как добраться сюда и кое-что закончить… Если бы она не вела себя настолько сумасбродно, что даже мать увидела в ней угрозу… Сон Чин великолепно умела обращаться со всякой электроникой, но понимала, что обращаться с людьми она не умеет совсем. До сих пор она только господствовала и управляла. Ей не было необходимости беспокоиться о других людях.
И вот результат. Она тщательно осмотрела свою камеру, сантиметр за сантиметром, пока не нашла маленькое темное пятнышко в одном из углов, чуть ниже светильника. Видеодатчик. И несомненно, он здесь не один. Где-то, может быть, совсем рядом, кто-то сидит в удобном кресле и разглядывает ее трехмерное изображение, а может быть, записывает его и анализирует каждое движение с помощью компьютерного психоанализатора. За всю свою жизнь Сон Чин не чувствовала себя такой беззащитной и униженной; она ненавидела весь мир, а больше всего – своего отца, который послал ее в этот ад. Она была для него лабораторным животным, и не более того. Домашняя утка, которую балуют и оберегают – пока не придет время официального обеда. И разница, единственная разница, состояла лишь в том, что утка не знает – и не может знать – что ее ждет. Но Сон Чин понимала, что это небольшое различие ничуть не беспокоит ее отца.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
