Всё, что растёт в степи, это корм для овец. Но присмотришься поближе к этим растениям, и тебя всего передёрнет, до того они все колючие, жёсткие, неаппетитные. Но у овцы, оказывается, свои, особые вкусы. Самое большое лакомство для неё — колючка. Она берёт её губами и с аппетитом жуёт. По-моему, это то же самое, что жевать колючую проволоку. Но о вкусах не спорят. Учёные нашли в колючке сахар, клетчатку и белки. Её даже заготавливают на зиму, как у нас сено. Мне показали две большие скирды.
В степи иногда попадаются заросли саксаула. Что это за деревья! Карлики, кривые уродцы, просто срам. Но только местные жители другого о нём мнения. Саксаул — это тепло, это — горячая пища, потому что саксаул — это топливо. Но вот недавно учёные сказали: ничего подобного, саксаул — это высококалорийный, питательный корм. Листья его очень полезны овцам, поэтому не будем рубить саксаул. Жечь можно уголь или торфяные брикеты. И вот возле рощи саксаула, пока люди не привыкли, стал дежурить милиционер.
И ещё раз я убедился, что овцы странные существа. Чтобы овца хорошо ела, ей нужен… знаете кто? Каракурт.
Да-да, тот самый двухсантиметровый злодей, который наповал убивает лошадь и вызывает опасную болезнь у человека. Овца же с удовольствием ест этого членистоногого, он только повышает у неё аппетит. Об этом один молодой учёный даже написал диссертацию.
Конечно, у овцы есть и свои враги, например кобры. Тот совхоз, в котором мы находились, по кобрам был самым опасным в районе. К счастью, в то время они ещё спали и не обратили бы внимания, если б я даже вздумал поддать их ногой.
Бывает, что прибегают с гор голодные волки, но тогда в дело вступают огромные собаки, вроде той, что выбежала к нашей машине. Она и сама-то как волк.
Есть враги и похитрее, это микробы. Но чуть только намёк, что они появились, в отару сразу приезжает ветеринар.
В общем-то у овец жизнь довольно спокойная, сытная.
Они жуют себе и не подозревают, сколько на них работает людей в совхозе.
Сорок шофёров ежедневно заводят свои машины и мчатся куда-то по степи.
Двадцать восемь трактористов пашут землю и сеют рожь и люцерну.
Десятки людей косят нежные травы с нежными названиями тарапоз и ялтырбаш.
Ещё десятки собирают грубый корм, который так прямо грубо и называется: швак.
Стучат на четвёртом отделении пять дробильных машин, измельчающих этот швак, чтобы он хоть был не таким уж грубым.
А на центральной усадьбе трещат арифмометры, заботясь о том, чтобы всё было правильно: и овцы и корм.
А всего в совхозе на этих овец работает 750 человек!
Не считая шестисот школьников, которые сидят в своих классах и тоже готовятся кем-то работать, как, например, дочь Турсуной Авезовой — Ульбика, которая хочет стать ветеринарным врачом, или как, например, сын Турсуной Авезовой — Худайберды, который хочет стать зоотехником.
Но главный человек возле овец — это всё-таки тот, кто их выращивает, — чабан. Их в совхозе, по всей степи, четыреста человек.
Наш среднерусский пастух каждое утро выгоняет скот на пастбище, а к вечеру возвращается в деревню, в свой дом. В степи на одном месте долго не засидишься: травы и колючек не так уж много. Вот и приходится чабану раза три или четыре в год складывать свою юрту, грузить всё имущество на машину и перебираться туда, где получше корм.
Юрта для этих мест, на мой взгляд, очень удобное и гигиеничное жилище. Зимою там тепло, летом прохладно, воздух свежий, потому что верх юрты — чангарак — всегда открыт. Правда, костёр посреди жилища, может быть, и не для всех покажется приятным, но это уж кто к чему привык.
Зато порядок такой в юрте, какой не всегда встретишь и в ленинградском доме. В уличной обуви внутрь никто не проходит, потому что на полу лежат кошма и ковры. Всё на своих местах: и посуда и спальные принадлежности. А если пришёл гость, то тут уж просто чаем не отделаешься, тебе подадут каурму, лепёшки и бешбармак.
Турсуной Авезова, наша хозяйка, сдержанна и нетороплива. Муж её, Клич, и вовсе молчун. Но оба приветливы, улыбаются, встречаясь со мной глазами. Говорить о себе много не умеют и не хотят.
— Хотите, дам факт? — говорит секретарь парткома Хенджа Ширматов. И он рассказывает, что Турсуной обязалась дать в этом году сто пятьдесят ягнят от каждой сотни овец и своё обязательство выполняет.
— Я тоже хочу дать факт, — говорит управляющий отделением Бахри Ахмедов. — Вы знаете, Турсуной и её муж Клич Авезов вместо трёх раз в году кочуют пять раз! Это о чём говорит? Это говорит о том, что и приплод у неё в отаре будет лучше, и шерсть длиннее, и мяса больше…
— Можно, — вмешивается работник районной газеты Балтабай Мамаросулов, — можно и я дам факт?
Он рассказывает, как однажды в декабре повалил снег, поднялся буран. Овцы Турсуной Авезовой были в степи, далеко от тёплой кошары. Самых сильных она повела по снегу сквозь пургу. Со слабыми остался Клич и ещё один чабан — Измаил. Напуганные овцы молча стояли за скирдою колючки, а когда буран утих, мужчины принялись рыть полуметровый снег. Навстречу им двигалась Турсуной. Через несколько часов была прорыта траншея. Местами она была глубиною до двух метров. По ней и погнали замёрзших овец. Снег бушевал в том году до 15 марта, но в отаре не погибла ни одна овца.
Так у меня скопилось много фактов. Но главные-то факты я уже знал.
Что Турсуной — одна из первых женщин-чабанов в Узбекистане.
Что чабаны и все люди района выбрали её в Верховный Совет.
Что у неё есть орден за отличную работу.
И между прочим, что Турсунуй не так уж молчалива, как может показаться. Когда нужно, она выходит на трибуну перед тысячей людей и говорит от имени чабанов.
Теперь, когда я вижу каракуль, я знаю, как много и трудно нужно работать, чтобы получить эту маленькую шкурку, которая переливается антрацитовым блеском сказочных чёрных озёр.
Золотые нити
Рабия Шариповна на золотошвейной фабрике в Бухаре — и директор, и «министр иностранных дел».
Посудите сами: нет ни одной зарубежной туристской группы, которая бы приехала в Бухару и не знала бы, что здесь, где-то рядом, узбекские девушки шьют по бархату золотом и серебром.
И просятся туристы!
И не хотят ничего слышать! Вот и приходится Рабие Шариповне принимать по пять — шесть делегаций в день.
Гости войдут за нею в просторный зал и поначалу застынут на пороге от изумления. И непременно подумают: с чем бы этот цех можно сравнить — с ковром или с цветником. Двести разноцветных платков, двести ярких платьев, но сама-то красота под руками у мастериц!
— Ну вот, дорогие гости, — скажет Рабия Шариповна, — в прежние, но не такие уж давние времена золотошвейное искусство было монополией мужчин…
