тот идет в пед, – бытовала когда-то поговорка в студенческом фольклоре. Теперь не бытует. У кого ума нет, тому сейчас ни в педухе, ни в других заведениях для высшего образования делать нечего. На бюджетное отделение без признаков ума, хотя бы без его проблесков – не пробиться.
Ну конечно, за исключением случаев, когда кто-нибудь из родителей – денежный мешок или при высоком посту. Кстати, Никита в этом отношении был дважды везунчиком: папа его занимал достаточно высокий пост по артюховским меркам, был заместителем мэра города, а еще до этого владел строительной фирмой. Опять же, по артюховским меркам, фирма была весьма успешной, напористо осваивала местный рынок недвижимости.
Сейчас фирмой руководила мама, тоже успешно, а Никите в перспективе светила роль соучредителя: кому же, как не единственному сыну, наследовать строительную империю? Вот только следовать родительскому примеру он не захотел, в свое время отказался поступать в инженерно-строительный университет, чтобы овладеть какой-нибудь профильной специальностью. Родители были в легком шоке, потому что они в свое время прошли почти все ступеньки, от рабочих до ИТР, чем законно гордились.
Никита был упертым, пользоваться родительскими деньгами и связями отказался еще в школе. Одно дело – мелочь на карманные расходы, другое – личные вещи и развлечения.
Поэтому никто не удивился, когда после девятого класса Никита с другом, с целью подзаработать, устроились на летние каникулы в археологическую экспедицию и уехали на раскопки в астраханскую степь. Конечно, кроме соображений меркантильных их обоих влекла романтика археологических открытий, тайны древней жизни, скрытые в земле. Как целые города оказались под землей? Как археологи определяют место будущих раскопок? Так ли уж отличалась жизнь древнего мира от их жизни?
Романтики оказалось мало, ее и совсем не было поначалу. Были зной, пыль, песок на зубах и тяжелый труд, особенно тяжелый для пацанов, к физическому труду не привыкших. Их, конечно, жалели и щадили, старались по возможности не нагружать по полной. А романтика появилась потом в их воспоминаниях и рассказах одноклассникам о находках древних погребений и развалин зданий – экспедиция, в которой они участвовали, оказалась удачной по части находок.
В итоге там оба заразились страстью к древностям, ближайшее свое будущее связывали только с историческим факультетом, а дальнейшее – с археологией.
Друг не прошел по конкурсу и обиделся на Никиту, хотя тот чуть не со слезами божился, что родители не принимали никакого участия в его зачислении. Зная Никиту, Ваня верил в его искренность, но понимал, что определенную роль, (скорее всего – очень важную) сыграла фамилия. И, возможно, папины астраханские покровители. Шансы были изначально не равны, и Иван считал, что Никита занял его место, а сам вполне мог бы учиться на коммерческом отделении.
У Никиты были свои резоны. Он не хотел, чтобы хоть когда-нибудь отец произнес сакраментальную фразу: «Я в твои годы! – а ты сидишь на моей шее». Он знал свой потенциал, знал, что экзаменационные оценки получал заслуженные, но знал также и то, что перед поступлением занимался с платными репетиторами. А потому комплексовал. У Вани такой возможности не было, и армия распахнула ему горячие объятия. Дружба сошла на нет.
Домом, где прошло детство и юность Никиты, был двухэтажный коттедж с мансардой на улице Волжской – почти ровесницы Никиты. Окна домов жителей Волжской смотрели на реку и позволяли им во всякое время года любоваться волжскими красотами.
Здешние жители практически все были не рядовыми артюховцами. И коттеджи их, по мере того, как росли, словно грибы после щедрого летнего ливня, были один круче другого.
До того, как в рекордно короткие сроки возникла Волжская, крайней улицей от Волги была Заречная. Теперь она оказалась в тылу у коттеджей. «Волжские» лишили «зареченцев» возможности и их векового права выходить к реке прямо из своих огородов, спускаться к мосткам, на которых жены десятилетиями полоскали белье и где были привязаны лодки. Огородов местные тоже лишились (правда, самозахваченных, никем не учтенных метров ничейной земли, которые за долгие годы обиходили и привыкли считать своими законными), а свои «Вихри», «Казанки» и «Метеоры» теперь катили к воде на съемных колесах в обход, по дороге.
Волжскими красотами зареченцы больше не любовались из окон. Этой возможности их лишили высоченные кирпичные заборы, воздвигнутые на границе с их участками, – от любопытных взглядов и, не дай бог, посягательств зареченского коренного плебса. И хотя сведений о кулачных боях обитателей новой – Волжской и старой – Зареченской – улиц новейшая артюховская история не сохранила, но взаимной симпатией тут и не пахло.
Антипатию зареченцев, которая имела-таки основания, волжские объясняли исконной завистью нищебродов к тем, кто умеет жить, и вековым желанием все отнять и поделить. Но испорченные всеобщей грамотностью зареченцы понимали, что с историей и прогрессом бороться бессмысленно. Плетью обуха не перешибешь. Да и народ уже давно не выходит по таким поводам на кулачные бои. Все в прошлом.
Мирюгинский коттедж воздвигался, когда папа, Михаил Никитич, еще и не помышлял идти во власть. С молодым азартом и нахрапом раскручивался он в строительной отрасли, а мама, Альбина Вячеславовна, ему активно помогала по финансовой части. Их дом появился одним из первых на будущей улице Волжской. Может, потому и был сравнительно скромным, по нынешним-то временам.
Это позже рядом и поодаль стали возноситься средневековые замки с башенками, итальянские палаццо и швейцарские шале. Их дом был всего лишь двухэтажный, не столь помпезный, без вычурных декоративных элементов, химер и кариатид, без бассейна и бильярда – просто просторный уютный дом. Разве что, с мансардой.
Сейчас это вдруг стало для папы-Мирюгина, который дозрел до того, что хотел сам баллотироваться в мэры, большим плюсом. При случае он с подобающей скромностью водил по дому высоких гостей, демонстрируя интерьер в стиле минимализма. Демонстрация, по задумке, должна была рождать у экскурсантов мысль, что этому человеку можно доверить муниципальный бюджет.
Никита любил свой родной дом, что ж в этом удивительного? Подрастая и взрослея, он влюбился и еще в один домик – не какой-нибудь соседский псевдодворец, а граничивший с их участком с тыла, с Заречной, деревянный теремок, чудом сохранившийся образец русского зодчества. Точнее сказать, это было строение, стилизованное под древнерусское зодчество. Построил его когда-то известный артюховский купец Тиханович еще в начале XX века, накануне революции.
Домов-ровесников этого терема в Артюховске хватало, ветхий фонд был традиционной головной болью местных властей, но то были обычные жилые постройки. Терем Тихановича выглядел посреди коттеджей обнищавшим боярином среди зарвавшейся, неправедно разбогатевшей черни. Заметно обветшавший, но не сдавшийся
