Ну и остался последний. Бойша, вождь. Хороший вождь… и к Таши по-людски относится. На испытании душой болел за него. Девчонку специально выбрал, чтобы попригожее… Старался для Таши, а тот ему одну неприятность за другой. Как ни поверни, а сегодня Бойше тяжко придётся… Вождь обычаями повязан ещё больше, чем шаман. И воины посильнее его найдутся, и охотники поудачливее, а уж на реке Мухе и вовсе равных нет. И если сам вождь древний закон отринет… что ж будет тогда?
Таши лежал, наблюдая, как народ течёт через ворота, торопясь занять места вокруг судилища. Сам суд увидят едва ли несколько десятков; услышит, наверное, сотня – а остальным придётся довольствоваться тем, что впереди стоящие перескажут.
Женщины идут, мужчины… Отцы дочерей ведут – чтобы знали, наверное, каково со своими братьями блудить. Много народу. Все, кто мог, на ком работы неотложной нет, – все появились.
Толпа, сгрудившаяся вокруг судьбища, внезапно раздалась, освобождая дорогу. Шли те, кому решать Уникову участь.
Впереди шёл Бойша. В правой руке вождь сжимал священную дубинку зелёного нефрита, а левой – вёл Унику. И хотя от мелового холма до площади перед воротами немалое поприще, но Таши видел, что девушка шагала, гордо подняв голову. Больше она ничем не могла сказать за себя: на суде у неё не будет слова; она сейчас – на полпути между Живой страной и Мёртвой. А такие должны молчать.
Вторым шёл Матхи. Тоже понятно почему. Не проступок судят, а преступление против рода. В таком деле даже тень судимой вредоносна. И шаман должен уберечь соплеменников от беды. Ради Смертного суда Матхи облачился как для большого камлания. На лице – страшная маска хавара, свирепого духа справедливости, что следит за вынесением приговоров.
Ромар и Стакн брели рядом. Безрукий колдун опустил голову; мастер же что-то горячо ему втолковывал. Дорого бы дал Таши, чтобы услыхать эти слова…
Следом вступали старейшины – и парень разглядел непреклонно свирепое выражение Турана. Ох, не к добру…
Люди разом притихли, хотя следом за старейшинами ещё валили опоздавшие; собрался почитай что весь народ. Даже самые древние старики не помнили Смертного суда. Разве что Ромар… но колдун такими памятками не делился.
Толпа, словно вода, смыкалась за спинами проходивших набольших рода. Наступила тишина. На земле расстелили шкуру громадного зубра – на неё опустился Бойша, сел на пятки, положив поперёк колен священный нефрит. Руку Уники он выпустил, и девушка осталась стоять посреди пыльного круга. Таши казалось – её взор ищет кого-то в толпе… уж не его ли?
Расселись и старейшины. Каждый – на специально для таких случаев хранимую шкуру. Конечно, не зубра. На шкуре предка может восседать только вождь.
Ромар и Стакн как шли, так и сели рядом. Колдун не поднимал головы, а говорливый мастер всё продолжал ему что-то негромко втолковывать. Говорить осталось недолго – вождь поднимет священный нефрит, и придёт молчание.
На ногах остались лишь Уника и Матхи. Шаман не может сидеть, он – посредник между предками и живущими, он – между небом и землёй.
А! Вот и Тейко… Таши почувствовал, как сжались кулаки. Не утерпел незадачливый соперник, припёрся-таки на судилище… да ещё, гляди-ка, в первые ряды просунулся… Ишь как глаза горят, за три полёта стрелы видно.
Двигались, пихались, толкались ещё недолгое время. Наконец Бойша медленно поднял дубинку вождя.
И – разом как обрезало. Замерли. Застыли. Окаменели. Смотрят. Ждут, что вождь скажет. Ему начинать суд.
– Дети Лара! – могучий голос Бойши разносился далеко окрест, так что Таши в своём укрывище слышал его ясно. – Должно нам сегодня судить прозывавшуюся Уникой, дочь Латы. В чём её вина – назову, и да услышат меня предки! И пусть не останется тех, кто скажет – не знал-де я. Зачала прозывавшаяся от Таши, брата своего…
Обычно люди так не разговаривают, сегодня вождь говорит обрядовым слогом. Уники уже нет среди живых. Она – на полпути. Даже имени у неё не осталось. Потом, ежели оправдают, имя вернут. А коли осудят, тогда имя больше не потребуется. Не станет такого имени в роду, и никто более этим словом дочь не назовёт. А что Таши назван братом Унике, так это тоже обряд. Раз они из одной семьи – значит, брат и сестра, и не может быть меж ними брака.
– От мангаса, дрянь!!! – взвизгнул вдруг Тейко.
Народ охнул: совсем ополоумел парень! Вождя прервать!
Ни на миг не замедлил Бойша своей речи. Только раз взглянул на крикуна – и Тейко разом осёкся. Под взглядом вождя разве что Ромар глаз не опустит.
Сейчас бы могли и скрутить крикуна. Но, верно, цепко помнил Бойша, кого в жёны добивался Тейко; пожалел на первый раз, понял сердечную боль, что порой и разум затмить может.
– Зачала от Таши, охотника, человека. Зачала от того, кто в её семье рос. Теперь должно нам судить её. Говорите, старейшие! А кто горлопанить станет… того утихомирим.
Первыми говорить должны старики. Вождь с колдунами слушают. Их слово последнее. Им решение изречь. Хотя… не бывало такого, чтобы пошёл вождь поперёк приговора старейших вкупе с колдуном, шаманом и мастером…
Таши замер, прислушиваясь. Нет, ничего не слыхать. Замолк вождь, и гадай, что происходит. Теперь и близстоящие не всё расслышат. Старейшины горло рвать не станут. Таши сжал зубы, мучительно сощурился, стараясь хотя бы рассмотреть получше, что происходит перед воротами, по выражению лиц догадаться о словах.
В толпе произошло какое-то движение, и Таши с ужасом увидел, как в центр, под взгляды людей, вышла согнутая седая старуха. Подняла иссохшую руку, не то требуя внимания, не то с ходу принявшись проклинать, закричала тонко, слов издали не разобрать, одни взвизги.
Старая Крага! Первой начала, ведьма! Всякий знает, что нет большей ревнительницы старины, чем эта старуха. Болтали – быть бы ей йогой… да не успела, прошло их времечко. Можно представить, что она там говорит… Таши застонал и упал лицом в ладони.
Не слишком довольны были и охотники. Дело серьёзное, не женское. Но если по совести рассудить, то ещё в недавние времена семейные дела одни бабы разбирали. Вот и гадай, слушать старуху али нет. А вернее – слушаться ли её. Говорить у Краги полное право, как-никак шестерых сыновей родила, и у каждого уже свои дети.
– Не стали мудрых матерей слушать – и вот вам! – запричитала Крага. – Времена вернулись беззаконные! Опомнитесь, люди, неужто опять вам захотелось, чтобы земля от гнева камни да валуны вместо хлеба рожать начала? Чтобы чудище невиданное родилось – детям нашим на погибель, чужинцам да мангасам на радость?! О чём рассуждать собрались, родовичи?! Девка закон отринула да ещё и священную шкуру рожениц похитила, а вы топчетесь, как будто не знаете, что делать! Ну так я вам скажу: предать её смерти! Отдать Матери-Земле!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
