Дальше - участники революции. Все знали, что революцию сделал Ленин, но непонятно как. Например, все знали, что он «был главный», но никто не помнил конкретную должность, которую Ильич занимал в постреволюционной структуре соввласти (кстати, кто из читателей, не заглядывая в книжки или интернет, вспомнит название его поста?). Ему мешал Троцкий, который прикидывался другом, а сам был враг. Был еще Дзержинский с чистыми руками и горячим сердцем - вот его должность помнили хорошо, «председатель Чека», не хухры-мухры. Со стороны противников помнили Керенского (который в бабьем платье убежал от матросов, хи-хи) и почему-то Милюкова (от последнего осталась только фамилия и представление о том, что у него был монокль и он был буржуем). Еще были Корнилов и Деникин. О корниловском мятеже никто особенно не помнил - вроде бы какие-то «юнкера» пытались воевать с большевиками, да куда им против матросов и рабочих! Деникин вроде был после, откуда взялся - непонятно. Кажется, его «разбили на Дону», а что было потом - никто не помнил.
Иные герои революции были широко известны по именам, но в биографии их - опять же, в позднесоветской коллективной памяти - зияли досаднейшие пробелы. Например, фамилии «Щорс» или «Буденный» мертво сидели в головах. Но вот что, собственно, сделал Буденный и когда он умер - этого не помнил никто. Вроде, был хороший красный командир. Наверное, погиб в бою. Еще Лазо бросили в топку японские белогвардейцы (мне запомнилось это выражение). VIP-персоной советского восприятия революции был Чапаев - на сегодняшние деньги некрупный полевой командир. Возможно, потому, что его биография и особенно финал были известны точно: родился в бедняцкой семье, утонул в Урале, простреленный белогвардейцем. На фоне обычных биографий революционеров без головы и хвоста - вышел неизвестно откуда, фамилия неизвестна, помер тоже непонятно как - это смотрелось законченно, как античная гемма.
И теперь, наконец, о том, что революционеры сделали. О новой жизни - которую можно было понять только на фоне старой, добезцаревой.
***
Чтобы ощутить разницу между жизнью-как-сейчас и добезцаря, нужно перечувствовать заново позднесоветское отношение к дореволюционным вещам, словам и мыслям. В конце концов, это самое важное, ибо это выражения материи, души и духа, то есть основ всего. Займемся же основами.
Начнем с дореволюционных вещей. В среднеинтеллигентской московской квартире можно было найти два-три артефакта дореволюционной эпохи. Разумеется, это были не драгоценности и даже не книги. То есть бывало и такое, но редко. Но даже в самой зачуханной норе могла сыскаться какая-нибудь скляночка, невесть как уцелевшая в горниле войн и революций, сберегаемся особым образом - с тщанием и некоторой опаской. Тщание объяснялось редкостью, иногда преувеличенной. Мне не раз приходилось видеть «настоящие тарелки кузнецовского фарфора», которые даже неискушенному человеку казались грубым ширпотребом - и, скорее всего, таковыми и были. Опаска же выходила оттого, что вещи эти были неблагонадежные. Не в том смысле, что во владении ими было что-то плохое и антисоветское и кто-то мог настучать в Гебе (этого боялись только политически озабоченные, каковых в те времена, которые я вспоминаю, было все-таки не очень много). Нет, тут возникало другое чувство - примерно как к вещам и мебели покойника, особенно если он ими пользовался перед смертью. Неприятно спать на кровати, на которой кто-то умер. Вроде и суеверие, а все-таки неприятно. Учитывая же, что покойника (то есть старый режим, то есть царя) еще и убили, - и все это прекрасно знали, - старые вещицы где-то в глубине души ощущались как несущие нехорошую ауру. Но по той же самой причине порча дореволюционных вещей переживалась как надругательство над мертвецом.
Тут мы плавно переходим к другой теме - символического наследия старого мира. Старых слов боялись даже больше, чем старых вещей. Например, мания советских переименований, начиная с самых больших - «Советского Союза» на месте «России» и «Ленинграда» вместо «Петербурга» (интересно, что недолго просуществовавший «Петроград» воспринимался примерно как «РСФСР» - то есть как что-то промежуточное, одно во времени, другое в пространстве) и кончая навязчивым стремлением избавиться от слов типа «господин» или даже «сударыня». Например, слово «господин» стало де-факто иностранным: им называли, например, послов не очень дружественных государств. В советском обиходе существовали «товарищ» и «гражданин», последнее было зарезервировано для милицейского обращения с жуликами и всякой швалью, которую называть «товарищами» было западло. За «гражданином» обязательно следовало «пройдемте». Что касается «сударыни», то словцо воспринималось как смешное и опасное одновременно.
Разумеется, это порождало ностальгию по «настоящим царским словам». С каким чувством пелось в пьяной компании - «га-а-аспада афицэры, голубые князья-а-а». Тогда слово «голубой» было вполне невинным, а вот «га-а-аспада» - это было круто. Забегая сильно вперед, вспомню, как это самое запретно-манящее слово начало звучать по телевизору - эффект был таким же, как демонстрация по тому же телевизору мягкого порно: людей колбасило.
Или вот еще - взять слово «кадет». Советские люди почему-то очень нервно на него реагировали, так как оно имело два значения: член какой-то царской партии и какое-то воинское то ли звание, то ли должность, то ли даже титул (тут все путались). Во всяком случае, выражение «кадетские полки» воспринималось как-то очень всерьез. Один мой знакомый, по молодости лет увлекавшийся бренчанием на гитаре, сочинил некогда песню, где «строгий юнкер и бравый кадет» играют в карты «на русскую рулетку» и в конце концов «стреляются оба». У товарища была, конечно, каша в голове, но каша эта была очень для того времени характерная.
Но оставим слова и перейдем к мыслям. Советские люди понимали революцию еще и как нравственный переворот. До нее понятия хорошего и плохого были смещены и перепутаны, и только революция все расставила по местам.
Во- первых, частная собственность. Отношение советских людей к ней было неровным. С одной стороны, они, конечно, хотели иметь «всего и побольше» -мещанство в «совке» было то еще, махровое и застарелое, как простатит. С другой - к натуральной частной собственности на средства производства относились плохо. Хотелось собственности личной, а не частной: дворцов, а не заводов. Ну кому нужен завод, эта обуза? Разве что сумасшедшему. Капиталисты, правда, с тех заводов имели прибыль, это было, наверное, приятно. Но само владение заводом - брр, зачем?
Еще «царизм». Многие советские верили, что царя свергли (и убили) все в тот же самый день 7 ноября 1917 года. Несколько более грамотные помнили, что свергли его раньше, а убили позже, но когда случилось то и это - уже не удерживалось в памяти. Первое «где-то в феврале», второе вообще непонятно когда. В советском сознании по поводу этого обстоятельства была какая-то неловкость: убили и убили, но ведь вроде и семью положили, и детей, а это нехорошо. Отговаривались тем, что «Ленин об этом не знал».
Так же понималась религия - как умственное извращение. Советское общество врало себе во многом, но не в этом - оно и впрямь было атеистическим до глубины дна. «Бог» воспринимался именно как дурацкая идея, нужная, «чтоб обманывать». То, что обман действовал и на самих обманщиков (многие буржуи и помещики ходили в церковь и даже верили в бога), понималось как особая вредность религии - ну, как химическое оружие, которое настолько ядовито, что травит и тех, кто его применяет. «Сами придумали и сами потравились». Советскую идеологию в этом смысле воспринимали как менее вредную - хотя и не столь заводящую. Вместо опиума завезли типа водку, что здоровее.
В конце концов, правда, та водка окончательно выдохлась - отчего произошли известные события конца восьмидесятых. Но это уже совсем другая история.
Дмитрий Данилов
Тошнота
Ульяновский мемориал: слишком много Ленина
В Ульяновске я поступил как образцовый, лояльнейший, дисциплинированный советский турист или командировочный: вышел из поезда, прочитал надпись на здании вокзала «Добро пожаловать в город Великого Ленина!», на такси доехал до гостиницы «Венец», заселился в гостиницу (о, это прекрасное слово «заселился») и пошел в Музей-мемориал Владимира Ильича Ленина.
Мемориал располагается прямо напротив гостиницы, через улицу. Правда, его практически не было видно - в Ульяновске в тот день был просто невероятный туман. Улицу с трамваями, машинами и людьми еще как-то худо-бедно можно было разглядеть, а мемориал лишь смутно маячил впереди тяжелой бледной массой.
Огромное здание, квадратное в плане. Облицованное белым, кажется, мрамором. Напоминает Центральный дом художника. Только поменьше.
