Последний довод показался Ливи убедительным, и в конце концов она согласилась взять себе профилирующей дисциплиной педагогику и экономику домашнего очага. Она воображала – как прелюдию радости от обучения собственных детей, – как будет направлять любопытные, юные ручонки, когда они будут делать стежки на своем первом фартуке или просеивать муку, чтобы слепить свой первый пирожок.
Она первый год училась в колледже «Меримаунт», когда ее брат, Джим-младший, привез к ним домой Кеннета Уолша на рождественские праздники. Учившийся в старшем классе колледжа «Нотр-Дам», Джим как-то написал семье про трагическую автомобильную аварию, вследствие которой его друг осиротел в возрасте восемнадцати лет.
«Кен великолепный парень, – писал он дальше, – однако у Уолшей нет близких родственников (не то что у нас, Каллаганов!), и я считаю, что просто стыдно, что он вынужден проводить каникулы среди людей, которых едва знает. Я подумал, что наша семья могла бы его принять на пару недель, и поэтому я рассчитываю на всех вас, чтобы вы с заботой отнеслись к Кену».
Когда оба молодых человека приехали, Каллаганы уже вовсю готовились к Рождеству. Дом украшался вечнозелеными венками и самодельными гирляндами, и на стенах сверкали сотни рождественских открыток, вокруг камина висел ассортимент ярких носков. Аромат праздничных пирогов и пудингов пропитал все двенадцать комнат, обещая роскошное пиршество. Десятифутовая шотландская сосна стояла пока еще не наряженная в гостиной в ожидании традиционного двадцать третьего декабря, когда вся семья соберется, чтобы ее украсить.
Когда Джим представил своего друга семейству, Ливи стала особенно внимательно рассматривать молодого человека, о котором так много слышала. Его родители, по словам брата, владели и управляли одной из самых крупных газет в Вашингтоне в округе Колумбия, а также несколькими радиостанциями на юге. Их автомобиль разбился на альпийской дороге, когда они отдыхали в Швейцарии. Сенаторы и конгрессмены, и даже сам президент присутствовали на похоронах. И все-таки Кен Уолш вовсе не задавался, а через несколько минут после своего приезда уже смеялся и шутил с родителями Ливи, словно знал их всю жизнь.
– Кен самый завидный жених, каких я только знаю, – со смехом объявил Джим в тот вечер за ужином, – вот я и решил показать ему наш выводок красавиц, пока его не заграбастает какая-нибудь другая отчаявшаяся ирландская семья.
Миссис Каллаган сверкнула глазами на своего старшего сына, осуждая его нескромный выпад. Однако, к удивлению семейства, Ливи вдруг заявила:
– А каковы будут ваши требования к жене, мистер Уолш?
– Я предпочел бы большие карие глаза, – ответил Кен, и его собственные темно-голубые глаза озорно сверкнули, – а также каштановые волосы с рыжеватым отливом здесь и вот здесь. Не возражал бы и прошв вздернутого носика…
Братья Каллаган захохотали и заулюлюкали, когда Кен продолжал описывать их сестру Ливи, а она просто улыбалась и глядела вниз на свою тарелку, не обращая внимания на это шумное поддразнивание. Слова Кена просто подкрепили мысль, которая промелькнула в ее голове в тот момент, когда Кен появился на пороге: что Бог наконец явил свою волю и обнаружил контуры судьбы, о которой она просила его.
В тот вечер, чуть позже, Ливи ушла в свою комнату – и появилась спустя полчаса с огромным гимнастическим носком, на котором красными нитками было торопливо вышито слово «Кен». Она торжественно повесила его над камином рядом со своим носком, а затем повернулась к Кену.
– Мы не хотим, чтобы Санта-Клаус позабыл про нашего гостя в канун Рождества.
– Санта уже позаботился обо мне, – ответил он, глядя в глаза Ливи так красноречиво, что не возникло никаких сомнений относительно того, что он имел в виду.
Так начался их роман. Опровергнув раз и навсегда бытовавшее в их семье представление о том, что она робкая, Ливи стала вести себя так, словно Кен был ее собственностью. Она обязательно садилась рядом с ним за столом, следила за тем, чтобы самые лучшие куски курицы или ростбифа оказывалась на его тарелке. Не обращая внимания на подмигивания братьев, она предлагала прогулки вдоль Гудзона, по заснеженным береговым утесам. Оказавшись подальше от своего любящего, но надоедливого семейства, Ливи расспрашивала Кена насчет его планов на будущее.
– Я счастливей, чем многие, – сказал он. – Большинство парней моего возраста пока еще не знают, чем хотели бы заниматься, когда станут взрослыми. Я же работал в «Кроникл» каждое лето с самого раннего возраста. Я всегда знал, что когда-нибудь стану издателем. Только я не ожидал, что все… так внезапно на меня свалится. – Его голос дрогнул и пресекся. Ливи взяла его руку и крепко сжала. Кен был хорошим и порядочным. Она просто не могла понять, почему Бог забрал к себе его родителей, и от этого непонимания ей было не по себе.
Он пожал ей руку в ответ, и некоторое время они шли молча. Когда они повернули к дому, Кен остановился, взял обеими руками Ливи и нежно поцеловал ее в губы.
– Я счастлив, – сказал он, – теперь, когда нашел тебя. До этого я чувствовал себя таким одиноким, Лив… Вероятно, ты не знаешь, что это такое, но это самое противное чувство на свете… хуже, чем болезнь, и, может, хуже, чем смерть…
Ливи поцеловала его в ответ, долгим и страстным поцелуем. Его руки притянули ее к себе, и через тяжелые зимние пальто их тела прижались друг к другу. Ливи ощутила сначала трепет, а затем слабость и коленях, его тепло было таким возбуждающим, что она задрожала. Кен, казалось, понял, что она чувствует, и отстранился, тихо смеясь, не над ней, а над секретом, который она ему выдала.
– Сладкая Ливи, – нежно сказал он. – Я так рад, что ты ждала меня…
Она заплакала, чувствуя себя самой низкой грешницей, потому что так бесстыдно прижималась к нему, гак жадно ловила его прикосновения.
– Все хорошо, Ливи-лув, – прошептал он, – все хорошо. И нет ничего плохого в том, что мы хотим друг друга. Я никогда не стану ничего делать, что могло бы обидеть тебя, ни за что в жизни.
В эту ночь Ливи увидела кошмарный сон. Она брела по улицам Ривердейла, беременная и одинокая. Бестелесные голоса шептали ей стыдные слова, чьи-то пальцы показывали на ее огромный живот. Она проснулась, чувствуя, как угроза наказания нависла над ней подобно черной туче, и едва смогла дождаться полудня и получить отпущение грехов.
Она тихо говорила в исповедальне, неуклюже стараясь объяснить, что испытывала, когда Кен держал ее близко, как невыносимо хотелось ей большего, как Кен первым проявил благоразумие. В наказание ей было велено произнести десять раз молитву Деве Марии и десять раз «Отче наш».
