9. Гарин И. И. Многоликий Достоевский. М., 1997.
10. Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М., 1961.
11. Грицак Е. Н. Тайна безумия. М.,2003. С. 107–114.
12. Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 15 т. Л., 1989.
13. Евдокимов П. П. К истории болезни Ф. М. Достоевского // Клиническая медицина. 1987. Т. 65. № 5. С. 145–147.
14. Ермаков И. Д. Психоанализ литературы. М., 1999.
15. Енко Т. Интимная жизнь гения. М., 1997.
16. Кузнецов О. Н., Лебедев В. И. Достоевский о тайнах психического здоровья. М., 1994.
17. Леонгард К. Акцентуированные личности. Киев, 1981.
18. Мелехов Д. Е. Болезнь Достоевского // Руководство «Психиатрия и вопросы душевной жизни». М., 1991.
19. Моисеева Н. Был ли Достоевский эпилептиком? // Знамя. 1993. № 10. С. 199–204.
20. Усов М. Г., Аксенов В. Г. Болезнь Ф. М. Достоевского // Эпилепсия, Омск, 2000. С. 48.
21. Чиж В. Ф. Ф. М. Достоевский как психопатолог // Болезнь Н. В. Гоголя. М., 2002. С. 287–383.
22. Юрман Н. А. Болезнь Достоевского // Клинический архив гениальности и одаренности. Л. 1928. Т. IV. Вып. 1. С. 61–85.
Персоналии
1. Айхенвальд Ю. Н. – русский писатель – эмигрант.
2. Бурно М. Е. – профессор, психотерапевт.
3. Вогюэ Э. М. – виконт, секретарь французского посольства С. Петербурга, популяризатор русской литературы.
4. Врангель А. Е. – барон, юрист, дипломат, друг Достоевского.
5. Вересаев В. В. – русский писатель, эссеист, врач.
6. Висковатов П. А. – историк литературы, биограф М. Лермонтова.
7. Гроссман – врач в Баден-Эмсе, у которого Достоевский был на приеме 13/VII 1874 г.
8. Григорович Д. В. – писатель, друг Достоевского
9. Ганнушкин Л. Б. – профессор, психиатр, создатель учения о пограничных состояниях.
10. Гессе Герман – немецкий писатель, исследователь тонких психологических переживаний души.
11. Крепелин Эмиль – немецкий психиатр, создатель современной классификации психических болезней.
12. Кречмер Эрнст – немецкий психиатр-психолог, создатель учения о характерах людей.
13. Ковалевская С. В. – младшая сестра Анны Корвин-Круковской – любви Достоевского, великий математик.
14. Ломброзо Чезаре – итальянский судебный психиатр, криминолог, автор теории врожденного преступника.
15. Леже Луи – профессор русской литературы в Парижском университете.
16. Леонгард Карл – немецкий психиатр, исследователь характеров людей.
17. Мережковский Д. С. – русский писатель – эмигрант, исследователь «религии духа» и «религии плоти».
18. Набоков В. В. – русский писатель-эмигрант.
19. Сербский В. П. – профессор-психиатр Московского университета, основоположник российской судебной психиатрии.
20. Соловьев B. C. – русский религиозный философ, поэт, публицист, исследователь «мировой души».
21. Страхов Н. Н. – литературный критик, публицист, биограф и друг Достоевского. Знаменитый «пасквилянт».
22. Тимофеева В. В. (Майкова) – писательница, мемуаристка, переводчица, обожательница Достоевского.
23. Фрейд Зигмунд – австрийский врач невропатолог, психиатр. Основоположник учения о психоанализе.
24. Фон Фохт Н. Н. – мемуарист, близкий знакомый Достоевского.
25. Яновский С. Д. – друг Достоевского и домашний врач семьи.
Глава VII
В багровом мороке хищного цветка
«… Но все-таки… за что?В чем наше было преступленье…Что дед мой болен был, что болен был отец,Что этим призраком меня пугали с детства, —Так что ж из этого? Я мог же, наконец,Не получить проклятого наследства!.».
А. Н. Апухтин. Сумасшедший
Вы долго стояли в оцепенении в Третьяковской галерее перед картиной И. Репина «Иван Грозный убивает своего сына» (так в обиходе называют полотно великого мастера)?
Истинное же название этого шедевра «Иван Грозный и сын его Иван (16 ноября 1581 года)». Вы видели прекрасное лицо царевича, будто это лик апостола или самого Христа с печатью мученической смерти? Это что, художественное воображение великого мастера или образ, писанный с натуры какого-то человека? Да, но не какого-то человека, а русского писателя Всеволода Гаршина, предвосхитившего А. Чехова в мастерстве короткого рассказа.
Илья Репин и Всеволод Горшин сблизились летом 1883 г. «С первого же знакомства», – вспоминает И. Репин, – «я затеялся особенной нежностью к нему. Мне хотелось его и усадить поудобнее, чтобы он не зашибся, и чтобы его как-нибудь не задели.
Гаршин был симпатичен и красив, как милая добрая девица-красавица… В лице Гаршина меня поразила обреченность. У него было лицо, обреченного погибнуть».
Тонкий портретист Репин еще за 5 лет до трагической гибели Гаршина, заметил эту печать смертной муки, которая отразилась на челе царевича Иоанна.
Воспоминания современников о Гаршине писались в ту пору, когда еще были свежи воспоминания о его страдальческой жизни, о его несомненном писательском таланте, о необыкновенной читательской к нему любви. Общий хор восторженных голосов сводится к описанию необыкновенной внешности и удивительном взгляде. «Это были – если можно так выразиться – мировые глаза. Они редко встречаются в жизни; по крайней мере, я больше ни у кого таких глаз не встречал. Они являются спутником великой, глубокой души. В этом взоре столько любви, столько снисходительности, скромности! Мне они показались как бы подчеркнутыми слезой», – пишет актер Д. Гарин.
Писатель Эртель вспоминает: «При первом же знакомстве вас необыкновенно влекло к нему. Печальный и задумчивый взгляд его больших, «лучистых» глаз, детская улыбка на губах, то застенчивая, то ясная и добродушная, «искренний» звук голоса… все в нем прельщало». Эти впечатления подчерпнуты от общения со зрелым Гаршиным, когда уже было известно о психическом нездоровье писателя.
Но вот впечатления о 22-летнем Гаршине, периоде Балканской войны подпоручика В. П. Сахарова: «С первого же взгляда меня поразили его глаза: темные, глубокие, они смотрели печально, но ласково и как будто манили к себе. Весь показался он мне хрупким, слабым физически, но таким благородным и добрым, что я невольно подумал: вот человек, который не может и не способен сделать зла».
Поэт Николай Минский прочел над могилой Гаршина на Волковом кладбище 26 марта 1888 года свои стихи:
«Я ничего не знал прекрасней и печальнейЛучистых глаз твоих и бледного чела,Как будто для тебя земная жизнь былаТоской по родине, недостижимо-дальней».
Но вот в хор восторженно-благоговейных лирических воспоминаний, где иконописный лик Гаршина всегда страдальчески-печален, вторгаются диссонирующие ноты.
Может быть это связано с циклическим характером течения душевной болезни писателя, когда большинство современников наблюдало его в депрессивном расположении духа, и только, пожалуй, один автор «Мухи-цокотухи» и «Тараканища» К. Чуковский описывает Гаршина в мании. Вот, что он пишет в 1914 году: «Сильная и богатая натура, – свидетельствуют о нем его близкие», – он был здоров, крепок и ловок физически. «Он был всегда оживлен и весел… Он не только не был пессимистом, но вовсе не был скорбным, разочарованным, расстроенным человеком… он в свои хорошие минуты бывал большим юмористом… несмотря на свою затаенную грусть, – говорят его друзья, – он был человек в высшей степени жизнерадостный».
В этом – то и трагедия Гаршина, что он был здоровый и крепкий. Для такого человека безумие не крылья, а тяжкий груз.
Здоровому, веселому, крепкому жизнерадостному человеку – что ему делать с безумием, с галлюцинациями, с калейдоскопическим бредом, с вихрем кошмаров и иллюзий? Он затесался в толпу безумцев случайно, он здесь гость, а не свой, и тем он вдвойне несчастен – веселый и ловкий, здоровый и сильный человек!
Безумие для него не призвание, не стихия его души, оно для его творчества совершенно бесплодно, оно не дает его душе никаких питаний, и все его произведения свидетельствуют, что как безумен, он был неудачник, как бывают неудавшиеся педагоги, неудавшиеся доктора».
То ли будущий советский писатель пытался эпатировать общественное мнение о Гаршине через 26 лет после его смерти, то ли не имел ни малейшего представления о психиатрии и законах развития психических болезней, то ли в этом насмешливо – тенденциозном пассаже автор «Мойдодыра» заложил «второе дно», которого нам не дано увидеть?
Но, прочитав этот образчик разнузданной журналистики, у неискушенных читателей может создаться впечатление о том, что Гаршин и не болел циркулярным психозом, что вся его, пронизанная страданием и болью, беллетристика это не крик души, а веселые придумки, и прыжок в лестничный пролет с третьего этажа не более чем экстравагантная выходка.
