Обвинение опротестовали бы через суд. Но водитель, без сомнения, не может тягаться с корпорацией, только на адвокатов уйдут все его деньги. Если же он берет вину на себя, дело приносит ему меньше расходов, да и приговор не слишком суров. Насколько я помню, водитель сначала по глупости пытался доказать наличие брака в креплениях, а потом, явно проконсультировавшись с грамотным юристом, пересмотрел свое поведение и признал вину в случившемся.
Не надо и говорить, что сердце Жан-Пьера было разбито. Я сочувствовал бедняге. Даже дал ему недельный отпуск; и он три дня не выходил из дому. Затем пришел ко мне просить о возобновлении службы: лицо цвета соли, застывшие черты. Было что-то мужественное в его решимости, в силе воли, с которой он боролся с горем.
Жан-Пьер отбыл обратно к войскам.
Наверное, я действительно проживаю некоторую часть своей жизни в других людях. Теперь, будучи стар и склонен к размышлениям над ушедшим, я не могу точно сказать, играл ли Жан-Пьер роль сына для меня, или же он представлял собой пустую форму, в которую я пытался вложить свое «я», свое понятие о мужчине. Я ли это шел — мимо салютующих мне людей, из дома к шаттлу, который летит в Великую соляную пустыню? Жан-Пьер ли это, оставшись в темной одинокой комнате проливал горькие слезы? На самом ли деле мы были настолько взаимозаменяемы?
Все те же горькие слезы катятся по моим щекам, когда я говорю эти слова. Я плачу не по Жан-Пьеру, потому что он явно уже мертв. И не по мне, потому что я еще жив. Может, их вызвало ничто. Может, они сами и есть ничто. Я становлюсь сентиментальным с возрастом. Иногда я вспоминаю о моем замечательном мальчике: мертв, он мертв.
Воля Божья.
Вскоре после несчастья я открыл новое здание парламента, величественные башни-близнецы из кварца высотой в сто метров. Башни предназначались для произведения впечатления, потому что истинные комнаты совещаний парламента находились под слоем соли и камня, для защиты государственных мужей от радиации.
Это был великий день. С самого приземления гражданам удалось проголосовать только раз — по поводу строительства города, — и то без надлежащего референдума. Обычные процедуры, свойственные нашей демократии, политическая жизнь, к которой мы привыкли за время путешествия, прекратили свое существование под давлением новой действительности. Я произнес речь вживую и перед камерой, и, как мне кажется, неплохую (хотя честно признаюсь — ее писал мой секретарь), о потенциале установления демократии на нашей планете. Мне внимала огромная толпа, но большинство все-таки осталось дома у телевизоров, побоявшись прямых лучей солнца. Речь транслировали по телевидению на все побережье Галилеи.
Казну открыли в полдень, третьего июня. Великий день. На следующей неделе произошли небольшие волнения, о которых, я думаю, рассказывается в учебниках по истории. А может быть, и нет, потому что это мелкое событие недостойно упоминания. Дело касалось перевода корабельного денежного обращения в нынешнее его состояние. Зарплата, а отсюда и налоги, по объективным причинам сокращались на время путешествия, поэтому люди не могли накопить достаточно средств для нормальной жизни. Сформировалась группа давления, которая требовала увеличить выплаты после приземления в два, а то и три раза. Естественно, я оставался тверд по этому пункту: инфляция является одной из вещей, которых любой правитель старается избежать любой ценой. Так как вопрос решался на конституциональном уровне, я смог наложить вето на голосование по этому поводу, но народ все же провел пару демонстраций.
Жан-Пьер возглавлял небольшой отряд для поддержания порядка во время митингов. В тот день в его глазах сверкала сталь.
Я помню, как отвел его в сторону, чтобы поговорить наедине, и поразился, насколько Жан-Пьер сдерживал эмоции, не давая воли гневу и ненависти. Телекомпания все еще продолжала работать над проектом телесериала о его жизни, поэтому за молодым мужчиной по-прежнему следовал повсюду человек с камерой. Я его отогнал на несколько минут, чтобы побыть наедине с другом.
— Мой дорогой, — сказал я, — вскоре наступит время, когда ты сможешь наконец дать себе волю не в словах, но в действиях. Вскоре у тебя появится шанс восстановить славу Сенара, выступить в героическом походе против нашего общего врага и спасти пленников.
3
РЕЙД
ПЕТЯ
Самое страшное, что меня полностью поглотила страсть. Я говорю это не потому, что горжусь своим чувством, а для того, чтобы вы могли лучше понять ситуацию. Я просто не мог оторваться от Турьи. Я превратился в ригидиста не по своей воле, случайно. Сегодня это, может быть, обычное дело, но тогда подобное поведение считалось чуть ли не преступлением. Все свое время я проводил с ней — каждую секунду, если только она откровенно не посылала меня. Мои тогдашние обязанности включали в себя связи с иностранными государствами: представители других наций, селившихся округ Арадиса, жаждали вступить с нами в переговоры.
Турья получила запросы от разных правительств по поводу обмена дипломатическими миссиями. Она скормила информацию компьютеру, и тот, приняв во внимание мои прошлые заслуги, выбрал меня на пост дипломата. Меня и назначили.
На самом деле был наряд так себе. Дипломату мало есть чем заняться, поэтому я проводил больше времени с Турьей, а когда она меня прогоняла — чаще, чем вы думаете, — то возвращался в госпиталь и помогал там. Уровень заболеваемости рос, все больше поступало пациентов с раком, катарактой, хлорным поражением легких, так что лишние рабочие руки только приветствовались.
Мужчина, с которым я подрался, Лихновски, все еще находился в больнице и, когда я зашел к нему в палату, попробовал издеваться надо мной. Его голос не набрал полную силу. Часто прерываясь, чтобы хорошенько прокашляться, насмешник напрягался, чтобы кричать как можно громче:
— Итак, ты стал ригидистом в работе, как и в сексуальной жизни! Я многое слышал о тебе от второй сестры.
— Во всяком случае, — парировал я, — мои легкие нормально функционируют.
Мы почти закончили выращивать для него новый орган, но в те дни (или, может, до сих пор? — я давно не работал в больнице) искусственно созданное легкое имело только мелкие альвеолы и не шло ни в какое сравнение с настоящим.
Лихновски покраснел как лангуст, изо рта маленькими каплями потекла слюна.
— Ты, ригидистская рожа! — заорал он. — Как только встану на ноги, я убью тебя! Убью собственными руками!
— Или я тебя, — спокойно ответил я, — у меня легкие сильней.
— Это все из-за тебя!..
— Ничуть не жалею о случившемся.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
