Читаем без скачивания То, что скрыто - Хизер Гуденкауф

– Сегодня ты принимала лекарство? – спрашивает она.

Я откидываю одеяло и сажусь. Хватаю флакон, отвинчиваю крышку и театральным жестом достаю оттуда капсулу. Кладу ее в рот, делаю глотательное движение. Понимаю, что веду себя как дура. Ведь бабушка волнуется за меня. Я снова ложусь и накрываю голову подушкой. Меня тошнит, и мне плохо.

Через несколько минут бабушка ласково хлопает меня по ноге, встает и на цыпочках выходит. Тогда я выплевываю капсулу, которую спрятала под языком.

Эллисон

Не верится, что меня в самом деле приняли на работу в «Закладке». Всякий раз, как я вспоминаю, как разревелась при миссис Келби, меня передергивает. За последние несколько дней я реву больше, чем за предыдущие двадцать лет. Завтра мой первый рабочий день, а надеть на работу совершенно нечего. У миссис Келби правил насчет одежды немного, но все же они есть – никаких джинсов, маек или спортивных свитеров. А у меня, кроме джинсов, маек и спортивного свитера, ничего нет. Весь вечер я названиваю родителям домой. Наконец подходит отец.

– Здравствуйте, – говорит он. Его знакомый уверенный, звучный голос неожиданно сильно действует на меня, и я крепче прижимаю трубку к уху.

– Привет, папа, – с трудом говорю я. – Это я, Эллисон.

На другом конце линии молчание; я понимаю – он соображает, что делать. Бросить трубку или поговорить со мной?

– Папа, я устроилась на работу, – быстро говорю я. – В книжный магазин. Можно мне заехать домой и забрать кое-что из одежды, а то мне совсем нечего надеть? Вроде бы я не растолстела и, наверное, еще влезу в старые брюки, а еще у меня были… – Я понимаю, что говорю много и сбивчиво, и вдруг умолкаю. Отец молчит, только шумно дышит. – Папа, так можно мне приехать? – Руки у меня вспотели; я так наматываю телефонный шнур на палец, что палец синеет. – Папа! – с мольбой говорю я.

Он откашливается.

– Конечно, Эллисон. Приезжай сегодня часов в шесть. Посмотрим, что удастся найти. – Он говорит как-то рассеянно, как будто думает о другом. Не холодно, но и не тепло. Не так, как можно ожидать от отца, который очень давно не слышал голос дочери.

– Спасибо, – говорю я. – Ну, до скорого… Пока! – Я жду, что он тоже попрощается, но слышу только тихий щелчок. Родителям предстоит привыкнуть к тому, что меня выпустили из тюрьмы и я вернулась в Линден-Фоллс. Им нужно время.

Когда Олин поворачивает на улицу, где я выросла, меня поражает, как мало изменилось за те пять лет, что меня не было. Все как будто осталось точно таким же, как было. Такие же ровные, ухоженные газоны, дома из красного кирпича с гаражами на две машины и цветами в заоконных ящиках. Олин останавливается перед домом моих родителей, и меня захлестывают воспоминания. Я вспоминаю маму, которая сидит за столом на кухне и листает поваренные книги, как отец работает у себя в кабинете за письменным столом, как я сама занимаюсь в своей комнате, как Бринн ходит по дому на цыпочках, стараясь, чтобы ее не замечали.

– Если хочешь, я тебя подожду, – предлагает Олин.

– Нет, нет, спасибо, – отвечаю я. – Назад меня привезет папа. – Я никак не могу заставить себя выйти из машины. Олин выжидательно смотрит на меня.

– Эллисон! – Она хлопает меня по колену. – Иди к родителям. Все не так плохо, как тебе кажется.

Я слабо улыбаюсь:

– Спасибо, Олин. Вы не знаете моих родителей!

– Они плохо с тобой обращались? Били тебя? – спрашивает Олин. – Теперь ты взрослая, и они уже не могут тебя обидеть.

– Меня не били. – Я усмехаюсь. – Во всяком случае, не кулаками.

– Что тогда? – спрашивает она.

– Трудно объяснить, – говорю я, открывая дверцу. – Я была совершенством.

– Ну и…

– А потом перестала. – Я выхожу и машу ей рукой. Потом медленно иду по дорожке, и мне кажется, будто мне снова десять лет.

У двери я останавливаюсь. Не знаю, что сделать – позвонить или просто войти. Меня не было дома пять лет; я больше здесь не живу. Как будто я жила здесь на самом деле! Наконец я жму на кнопку звонка. Через несколько секунд я слышу шаги. Дверь открывает отец.

– Здравствуй, папа, – застенчиво говорю я и шагаю к нему, чтобы его обнять. Чувствую, как он цепенеет, и опускаю руки. Он смотрит на меня искоса, ему неловко. Он все такой же высокий, красивый мужчина, какого я помню, но, к моему удивлению, он сильно располнел – из-под рубашки выпирает живот. Каштановые волосы поседели, поредели, под глазами мешки. Я заглядываю ему через плечо, ища мать. – Мама дома?

– Нет, ее сейчас нет. – Он неуклюже переминается с ноги на ногу. Я вижу за ним на полу несколько картонных коробок.

– Ясно… – тихо говорю я. Наконец до меня доходит. Родители не приготовили в мою честь ужин, мама не станет вместе со мной рыться в шкафу и подбирать мне подходящие вещи. Я думаю о своей комнате, где стены выкрашены в нежно-лиловый цвет, и о моем пледе в горошек. Я очень любила свою комнату. Там находилось мое убежище. Место, где мне было хорошо.

– Помочь тебе донести коробки до машины? – с наигранной веселостью спрашивает отец.

– Папа, у меня нет машины, – отвечаю я. – Я только что вышла из тюрьмы. У меня нет ни машины, ни одежды… ничего.

– Ясно. – Он морщится. – Тебя подвезти?

– Не беспокойся, – бормочу я и отворачиваюсь. Сердце у меня сжимается. Потом я быстро поворачиваюсь назад, к нему. – Хочу взглянуть… – говорю я и, видя смущенное лицо папы, продолжаю:

– Хочу взглянуть на свою комнату!

– Эллисон. – Отец смущенно улыбается.

Я прохожу мимо него и озираюсь. Вхожу в гостиную. Здесь как будто ничего не изменилось, все как пять лет назад. Те же обои в цветочек, тот же диван, те же кресла, тот же рояль. Даже запах такой же: сухие розовые лепестки и корица. Но чего-то не хватает, что-то по-другому… только я пока не понимаю что.

– Эллисон! – повторяет отец, на сей раз глухо и холодно. – Что ты делаешь?

Сделав вид, будто не слышу его, я поднимаюсь по лестнице, которая ведет на второй этаж. Под ногами мягкий ковер; перила красного дерева гладкие и прохладные. Вдруг я замираю. Я поняла – поняла, что изменилось. Исчезли фотографии! Их больше нет. Ни одного снимка не осталось. Я продолжаю медленно подниматься по лестнице. Ноги у меня тяжелые, сердце колотится часто.

– Эллисон! – зовет отец. – Ты не можешь взять и… – Голос его затихает.

Я поворачиваю в коридорчик, который ведет в спальни. Здесь затхлый воздух; он давит на меня еще сильнее, чем в тюрьме. С трудом преодолеваю порыв спуститься вниз, выбежать на свежий воздух. Дверь в мою комнату закрыта. Я поворачиваю ручку, слышу щелчок… Неяркое вечернее солнце не смягчает удара. Нет больше ни нежно-лиловых стен – их заменила ослепительно-белая краска, – ни пледа в горошек, ни письменного стола. Исчезли мои футбольные кубки, мои голубые ленты, мои фотографии с командой, книжные полки, мягкие игрушки. Все исчезло. Я подавляю рыдания, бегу к шкафу, распахиваю дверцы. Пусто! Ни одежды, ни обуви, ни коробок с сувенирами и подарками… Меня стерли!

Спотыкаясь, я выхожу из комнаты. Напротив – спальня родителей. Я приоткрываю дверь и мельком вижу мать, хотя ее лицо скрыто в тени.

Убегая прочь, я все жду, что они меня окликнут или даже догонят. Нет, ничего подобного. Мне дали уйти. Я злюсь на себя за то, что приняла их отношение так близко к сердцу. Несколько кварталов прохожу пешком. «Дом Гертруды» милях в пяти от родительского дома. Интересно, успею ли я добраться туда к восьми, как велела Олин? Я слышу, как сзади подъезжает машина, и оборачиваюсь. За рулем сидит отец; внутри все сжимается в надежде, хотя я досадую на себя.

– Эллисон, – говорит он в открытое окошко, – садись, я тебя подвезу.

Мне хочется сесть в машину, но я не собираюсь так легко все спустить ему с рук.

– Очевидно, вы с мамой не хотите иметь со мной ничего общего, так что не утруждай себя. – Я снова шагаю по улице, направляясь к «Дому Гертруды».

Отец медленно едет за мной.

– Эллисон! – зовет он. – Повторяю последний раз. Пожалуйста, садись в машину.

Я долго и пристально смотрю на него и сажусь на переднее пассажирское сиденье. Он выключает зажигание, поворачивается ко мне, трет лицо.

– Эллисон, прошу тебя, взгляни на произошедшее с нашей точки зрения. Нам с мамой пришлось очень тяжело.

– Но я… – начинаю я.

Отец меня перебивает:

– Позволь, я договорю. Нам с мамой пришлось очень нелегко. Наконец мы обрели некоторое… – в его взгляде мольба, – равновесие, так сказать, душевное спокойствие.

Он хочет, чтобы я облегчила ему задачу, сказала, что я понимаю, почему они, «так сказать», списали меня со счетов. В некотором смысле я действительно их понимаю, но от этого мне не становится легче. Они покончили со мной. Я для них не существую.

– Ладно, папа, я все понимаю. – Я грустно улыбаюсь. – Передай маме, что я все понимаю.

Отец вздыхает и заводит мотор. Когда мы подъезжаем к «Дому Гертруды», он открывает багажник.