Решение Пинкертона отправить Скалли и Льюиса на поиски Тимоти Уэбстера стоило американцам жизни этого даровитейшего работника секретной службы. Но внезапная отставка Пинкертона с должности начальника секретной службы не имела никакого отношения к гибели Уэбстера. Дело в том, что после победы правительственных войск у Антитама командование армией было вверено Амброзу Бернсайду. И Пинкертон резко осудил президента Линкольна, демонстративно отказавшись руководить шпионажем и контрразведкой для нового командующего, сменившего обожаемого им генерала Мак-Клеллана.
Глава девятнадцатая
Лафайет Бейкер и красавица Бонд
В предыдущие месяцы, когда Пинкертон весьма отличался на посту, для которого, казалось, обладал всеми необходимыми данными, за исключением опыта и воображения, на небосводе федерального военного шпионажа, вообще небогатом первоклассными светилами, взошла новая звезда — Лафайет Бейкер. Он оказался способным чиновником, одним из немногих в Америке шпионов и руководителей шпионажа, карьера и методы которого заслужили уважение европейских специалистов. Хотя сразу после гражданской войны он получил чин бригадного генерала, карьеру Бейкер начал рядовым шпионом, не состоя в армии. Бейкер, как истый «янки», показывал образцы своего товара до того, как называл цену или требовал заключения договора. Он устроил себе возможность лично представиться главнокомандующему и произвел на того благоприятное впечатление.
Бравый ветеран Уинфилд Скотт сидел в своей палатке, размышляя, что намерены делать Дэвис, Борегар и другие конфедераты. Мак-Дауэлл командовал федеральной армией добровольцев и ополченцев, боевые качества которых ещё не были испытаны, а у Уинфилда Скотта были солдаты, прошедшие сквозь огонь мексиканской войны.
Представившись генералу, Бейкер заявил, что хочет пробраться в Ричмонд в качестве соглядатая Севера.
Подробно побеседовав с Бейкером, Скотт решил ему довериться. Бейкер намеревался прикинуться странствующим фотографом. Мы привыкли считать фотографическую камеру отличительным признаком шпионажа; в мировую войну любой фотоаппарат в руках штатского, даже если человек находился на расстоянии пушечного выстрела от линии фронта, считался столь же опасным, как нападение с воздуха. Но в войне 1861 года фотокамера была ещё новинкой. Маскировка, выбранная Лафайетом Бейкером, сработала идеально.
Он с трудом пробрался мимо пикетов федеральной армии; его окликали, за ним гнались, в него стреляли и дважды даже задержали, как шпиона южан. Спасся он тем, что сослался на Уинфилда Скотта. Бейкер с облегчением вздохнул, только попав в руки кавалерийского разъезда южан; здесь он сразу проявил свой врожденный дар военного шпиона. Молодой фотограф имел при себе около двухсот долларов золотом, которые он получил от Уинфилда Скотта. Если бы южане его обыскали, эти деньги вызвали бы у них подозрение; но те этого не сделали, приняв его за бедняка. Бейкер таскал с собой поломанную камеру, негодную для снимков; но контрразведчики южан не догадались проверить её содержимое.
После пары дней заключения и наспех проведенного следствия южане нашли Бейкера настолько любопытным типом, что стали передавать его из одной командной инстанции в другую, все более высокую. В Ричмонде с ним беседовали Джефферсон Дэвис, Александр Стивенс, вице-президент южных штатов, и все видные генералы южан, включая самого Пьера Борегара. По-видимому, Бейкер побывал во всех полках южан, находившихся тогда в Виргинии. Он беззастенчиво обещал превосходные фотографии, «снимая» панораму каждого полка и во время обеда, и на плацу. Общелкав своей разбитой камерой весь штаб бригады, он заявил, что увековечил образы молодых генералов и офицеров штаба на групповом снимке, который так дорог всем военным, а в особенности молодым воинам, только что надевшим форму.
Ему на руку были аристократические предрассудки южан, смотревших на странствующего фотографа как на какого-нибудь торговца-мешочника, который не многим лучше, чем бродячий медник или сапожник, и во всяком случае стоит на одной доске со странствующим музыкантом, актером, книгопродавцем, коновалом и тому подобными клиентами мелких таверн. И все же Бейкер в сущности находился под арестом почти все время своей разведывательной работы и странствий южнее Потомака. Он чаще сидел в тюрьмах или караульных помещениях, чем в тавернах. В Ричмонде сам начальник военной полиции охранял его и держал под замком. Спасся Бейкер только потому, что президент Дэвис приказал отправить его для допроса к генералу Борегару, тогдашнему главнокомандующему южан. Бейкер, не колеблясь, передавал южанам те сведения, которые он якобы собрал во время своего проезда через Вашингтон. Руководители южан были довольны его информацией о положении северян, а он был доволен тем, что мог наблюдать за лихорадочными военными приготовлениями.
Постепенно он завоевал доверие военных кругов Виргинии и стал дейстовать свободнее. Но все не выполнял своего обещания проявить и отдать снимки, на что, наконец, обратили внимание. Это случилось в Фредериксберге, где его прямо обвинили в том, что он шпион «янки». Для Лафайета Бейкера наступил критический момент, он очутился перед альтернативой: либо предстать перед судом, жаждавшим продемонстрировать силу военного закона, либо умудриться улизнуть домой, к генералу Скотту. Он решил израсходовать остаток своего золота на приобретение инструментов, которые помогли бы бежать. Здание тюрьмы, в которую был заключен Бейкер, оказалось очень ветхим, и он с такой же легкостью взломал дверь своей камеры, с какой бросил свое снаряжение бродячего фотографа.
Передвигаясь по ночам с величайшей осторожностью, Бейкер пробрался к линиям федералистов. Молодой часовой его едва не пристрелил. Сдавшись в плен, беглец немедленно потребовал, чтобы его препроводили к генералу Скотту. В наши дни шпиону редко удается видеть главнокомандующего, разве что на парадах, после какой-либо победы. Но Бэкер умел убеждать, и вскоре Скотт и офицеры его штаба с изумлением слушали обстоятельнейший доклад, который сделал им бывший фотограф; память у него оказалась изумительной.
Генерал Скотт наградил Бейкера по его желанию: произвел в офицеры и открыл ему дорогу к быстрому повышению. Бейкер стал начальником военной полиции и единолично руководил большой группой шпионов и контрразведчиков.
На Западе генерал Гренвилл Додж, впоследствии прославившийся как строитель Тихоокеанской железной дороги, был назначен начальником секретной службы и умело управлял деятельностью доброй сотни шпионов. Одним из его агентов был способный, но эксцентричный «полковник» Филипп Хенсон, который после войны приобрел некоторую известность и зарабатывал скудное пропитание чтением лекций о шпионаже. Хенсона отличала выращенная за десять лет борода длиной в 6 футов и 4 дюйма. Сам Хенсон был ростом 6 футов и 2 дюйма, и когда эта величественная борода была не подвязана, он мог подметать ею пол лицея, ибо добрых несколько дюймов бороды волочилось по ковру. Как шпион, действующий за линией фронта мятежников, Хенсон проявил черты особого мужества. Генерал Натан Бедфорд Форрест, превосходный воин, называл Хенсона самым опасным шпионом федералистов, работавшим в расположении южан, и сожалел, что упустил удобный случай его повесить.
Это было, когда Хенсон решил поехать в Алабаму, чтобы повидаться с сестрой; там его арестовали и по приказу Форреста отправили в Вирджинию. Опасаясь испытать на себе безотказное действие многозарядной винтовки Энфильда, о которой острили, что она заряжается в воскресенье и стреляет все остальные дни недели, Хенсон, дождавшись наступления ночи, предвочел спрыгнуть на ходу с поезда. Добыв документы на имя отставного солдата армии южан, он отправился в разведывательную экспедицию в Ричмонд.
Там он заболел острым ревматизмом, но настолько справился со своей болезнью, что при появлении отряда полицейских сумел бежать и достигнуть берега реки; здесь его ждали спасители, высадившиеся с федеральной канонерки.
В гражданскую войну обе стороны предпочитали называть своих шпионов «разведчиками». Термин «шпион» применялся к ограниченной категории штатских осведомителей, остававшихся за линией фронта и редко лично доставлявших свои донесения. Генерал Додж первый использовал своих разведчиков для проверки слухов о передвижении войск южан, которые постоянно поступали от лиц, сочувствовавших северянам; обычно для этого применялась кавалерийская разведка. А так как драгуны федералистов славились не только своим невежеством и беспечным отношением к лошадям, но и грабежом мирного населения под предлогом «рейдов» и «разведок», любое ограничение этих «занятий», по мнению командующих войсками северян, было благом.
