Читаем без скачивания Концерт. Путешествие в Триест - Хартмут Ланге

Он раздвигает руками ветви, чтобы выяснить, есть ли тут что-нибудь живое, что могло бы нарушить повисшую вокруг неподвижную тишину, но так и не обнаруживает никаких признаков жизни. Тогда решает, что это какое-то наваждение и что лучше отправляться восвояси.

«И что это я пялюсь на эти кусты?!» — спрашивает он себя раздраженно.

Какое-то время он стоит в нерешительности, потом вытаскивает часы, но ничего не может разобрать. Смотрит вверх: солнце светит в спину, в небе кружатся два сарыча.

«Чего я жду теперь?» — думает он, внимательно наблюдая за полетом хищных птиц, затем вздрагивает, будто приходит в сознание, и понимает, что на самом деле его волнует собственное состояние после смерти. «Откуда начинается трансцендентность? Где то, другое, что останется от меня, когда я умру, да и есть ли в смерти вообще что-нибудь, за что можно держаться? Или смерть — это полное стирание сознания и обстоятельства ее примерно таковы, какими их обрисовали родственники в той тайной записке?»

Профессор Монтаг не выносил темноты и знал, что ему уже не удастся избавиться от этих навеянных сном мучительных вопросов. «Отчего я чувствую, — подумал он, — как убывают силы?» И с этой мыслью тотчас вскочил с кровати.

Быстро натянув рубашку и брюки, будто кто-то его торопил, профессор подошел к окну. Площадь, где они вчера обедали с вином, была пуста, в кафе на столах громоздились стулья, окна домов плотно забаррикадированы ставнями, а на мостовой вперемешку валялась бумажная упаковка и остатки еды, все это подметут поутру, едва забрезжит рассвет. Где-то поблизости, может через пару улиц, пробили башенные часы. А поскольку профессору Монтагу не хотелось возвращаться в постель, он покинул гостиницу и через некоторое время уже стоял перед небольшой барочной церковкой, часы которой только что пробили. Сначала он не решался подняться по отреставрированным ступенькам. Наконец подошел к красиво оформленному входу. Внутри были строительные леса. Но он был один, и это придало ему смелости подойти к алтарю, заляпанному строительным раствором.

Он внимательно оглядел распятие. Цветовая гамма ему не понравилась, да и обращенный в небо взгляд Спасителя показался не слишком убедительным — пустой утверждающий жест, и все же в идее вечной жизни было что-то такое, над чем стоило призадуматься. Он оглянулся вокруг в поисках ящика со свечами. Но нашел лишь осветительный прибор с грязной электрической лампочкой. С трудом верилось, что он работает. Профессор вытащил монетку в сто лир, просунул ее в щелочку счетчика, и лампа зажглась. Это было настолько неожиданно, что даже тусклый свет запыленной лампочки произвел на профессора сильное впечатление. Ему показалось, что через этот бездушный, задвинутый в сторону фонарь, который еще и забыли прикрыть, Господь подавал ему знак утешения. Пусть этот знак шел к нему через всевозможные препоны, пусть он казался лишь тщетной попыткой, но профессор был глубоко тронут и глядел на луч света из-под слоя грязи, пока тот не погас.

«Теперь и в моей вечной жизни появился лучик света», — подумал он. Гулявший внутри церкви ветер и холодок от мокрого цемента выгнали его на улицу.

14

На следующее утро Винцент уложил багаж в машину, поскольку нужно было успеть на паром в Мессину, который отплывал в пять часов пополудни. Но профессор Монтаг в то утро покидать Рим отказался. Он считал, что нужно еще раз пойти на Форум Романум, а на это, мол, не стоит жалеть времени. Семья же приготовилась ехать. За завтраком ни слова не было сказано о том, что распорядок дня изменится, и вот профессор Монтаг — всегда педантично настаивавший на мелочном соблюдении любых предварительных уговоров — уже стоял в своем полотняном костюме с песочным пиджаком, на этот раз, правда, без раскладного стульчика.

— Вчера я даже не видел лягушек-быков, — заявил он. — А сегодня мне хочется прогуляться к арке Тита.

В конце концов родственники уступили. Перед курией профессор Монтаг задержался, не спеша перешел к заднему фасаду ограниченного стеной здания и, как казалось, что-то там пристально изучал. На лицо его легла тень задумчивости, и он вернулся на виа Сакра. Под аркой Тита он посмотрел на часы, подождал, пока вся семья не будет в сборе, и стал говорить:

— Вчера я сказал, что тело Цезаря сожгли на ростре. Должен поправиться, его сожгли вон там, где теперь видны руины его храма.

Тут он сделал паузу, очевидно ожидая реакции. У Винцента поднялись брови.

— В самом деле, отец, ты мог бы объяснить нам это вчера. А сегодня мы наметили ехать в Мессину.

Профессор Монтаг заметил, что Винцент нетерпеливо крутил на мизинце ключи от машины, а невестка, как ему показалось, тяжело вздохнула.

— Я попросил бы вас, — его голос звучал напряженно, — к моим желаниям также относиться серьезно. Так вот, сейчас я хочу, чтобы вы слушали меня, когда я рассказываю об арке Тита.

Он уже поднял правую руку, показывая на фрагмент барельефа и собираясь описать боевую колесницу, которую сопровождала дочь богини победы, а ради лучшего обзора даже встал на опрокинутую мраморную глыбу, и тут его перебила Ирэна:

— Нужно иметь наглость утверждать, будто мы не прислушиваемся к твоим пожеланиям. Это не мы, а ты решил устроить поездку, несмотря на то что врач этого не советовал. Так что, пожалуйста, избавь нас от твоих капризов. Ты болен, Вольф-Герхард, пойми наконец, что ты болен!

В воздухе повисла давящая тишина. У Винцента из рук выпали ключи, но он не осмелился за ними нагнуться, невестка, державшая детей за плечи, от напряжения сжала пальцы. А профессор Монтаг бросил недоверчивый, но в то же время торжествующий взгляд на жену.

«Как мы жили бы дальше, — подумал он, — если бы я случайно не обнаружил ее неверность и бессмысленность моих попыток снискать ее расположение? Неверность или что-то еще, открылась она или могла навсегда остаться тайной — неважно, но ситуация решительно изменилась».

И то, что молча обступившие его члены семьи не желали дальше мириться с коварством его болезни, казалось ему чуть ли не само собой разумеющимся.

Подтверждение своим выводам профессор Монтаг получил, как ему казалось, во время обеда. Все сидели в ресторане и подписывали видовые открытки с приветами разным людям, а девочки разрисовывали их кружками и звездочками.

— Но как я могу подписаться под этой ерундой! — воскликнул профессор Монтаг после того, как Винцент подсунул ему очередную открытку.

— Отец, — возразил ему Винцент, — ведь это всего лишь шутка.

— Да, а ты знаешь этого человека?

— Нет. Но почему я не могу послать ему открытку, не будучи с ним знаком, к тому же этого хочет Ирэна…

— Стало быть, Ирэна хочет послать некоему Паченски открытку с наилучшими пожеланиями из Рима!

— Открытка придет в земельный суд, — ответила Ирэна. — Этот человек готовит наш очередной процесс.

— Процесс, — повторил профессор Монтаг и быстро провел языком по губам. — И поэтому мы должны ее подписать?

— Конечно же, отец, — попытался объясниться Винцент, — ты, я, дети…

Очередь дошла до невестки, она заколебалась. На открытке явно не хватало места, и она в конце концов поставила свое имя и фамилию на копирайте. Профессор Монтаг увидел, что нижний край открытки попал в винную лужу, но этого никто не заметил. Он решил, что нужно переложить ее на сухое место, но когда невестка убрала с открытки ладонь, ему показалось, что все посылают приветы Паченски, разумеется, дружески, словно полноправному члену семьи. А то, что невестка, несмотря на ее мягкость и сдержанность, спокойно приняла эту игру, которая оскорбляла его, лишь придало профессору Монтагу силы для сопротивления.

Он поднял открытку. На ней оказалась весьма некачественная репродукция Энгельсбурга[24] с явным избытком красного цвета. Он бросил ее на стол, поднялся и вышел. Он вернулся бледный, от него исходил кисловатый запах.

— Я предупреждала, тебе нельзя есть что попало, — сказала Ирэна. Настроение за столом испортилось, и это было заметно.

Только что они ели с таким аппетитом и так весело, а теперь сидели, угрюмо уставившись на полупустые тарелки, на искрошенный хлеб, грязные стаканы, банки из-под лимонада, на салфетки в пятнах от красного вина.

Это было в обед. Спустя несколько часов профессор Монтаг стоял посреди цветочной комнаты маленького пансиона и рассматривал совершенно необычные обои. На них были оттиснуты китайские иероглифы, но он не понимал, что они обозначали. При этом он не переставал размышлять над последними событиями. Потребность извиниться за свое поведение за столом была у него столь велика, что он с нетерпением ждал, когда наконец кто-нибудь появится в холле.

Услышав звук открывающейся двери, он направился к лестнице и в самом деле наткнулся на Винцента. Вспотевший, с раскрасневшимся лицом, тот был весьма удивлен, оказавшись лицом к лицу с отцом.