Читаем без скачивания В тупике - Жорж Сименон

Украдкой, чтобы никто в трамвае не заметил, он приоткрыл пиджак и показал тысячефранковые банкноты, спрятанные под рубашкой.

— Это тебе… Это твои деньги… Но сперва надо поесть. Они немного поплутали, пока нашли маленькую гостиницу, где остановился Владимир. Потом им пришлось поискать еще не закрывшуюся лавку, где Владимир накупил всякой всячины — икру, черный хлеб, колбасу, копченую рыбу, бутылку водки, окорок молочного поросенка в желе. Пока он занимался покупками, Блини оставался за порогом, из-за своего вида.

— Пошли!

Он взял его под руку, как женщину.

— Ты же еще не знаешь. Теперь мы с тобой опять вдвоем, как прежде.

— Ты ушел от мадам Папелье? Он разразился хохотом:

— Молчи! Я потом все объясню.

Они выждали, пока администратор гостиницы отвернется, и бросились к лестнице — ведь он не впустил бы Блини. Лампочка была слабой, большая изразцовая печь стояла нетопленной. Владимир развел в ней огонь, заставил Блини приняться за еду, не дожидаясь его.

— Ты спросил про Жанну Папелье… Я убил ее, представь себе. Другого выхода не было.

Как долго ждал он этого, теперешнего, часа! Ему хотелось рассказать все разом!

— Ты ешь… Пей… Да, да, тебе надо выпить, чтобы подкрепиться и понять. Я хотел прогнать тебя оттуда из-за Элен. Помнишь, как ты учил ее играть в шестьдесят шесть?

Владимир то смотрел на Блини, то отворачивался — он с трудом узнавал приятеля. Но не отдавал себе отчета в том, что такое угасание Блини — это его, Владимира, вина. Он слишком много наговорил для одного раза. Он оглушил Блини, заставляя его есть, пить, подсаживаться поближе к огню. Кто-то из соседей постучал в стенку, чтобы они замолчали, и ему пришлось понизить голос.

— И вот, чтобы разделаться со всем этим, оставалось только одно. Я убил ее. Все прошло очень хорошо. Ты-то хоть доволен?

Блини сам не знал и, словно в доказательство, отчаянно разрыдался, а потом его стошнило, и на ковер вывалилось все, что он только что съел.

— Понимаешь, я все хорошо продумал. Есть только один выход: мы должны быть вдвоем, как прежде. Я тебе привез четыре тысячи франков Если хочешь, вернемся в Константинополь или в Бухарест. Там найдется что делать.

— Почему ты положил кольцо в мою шкатулку? — спросил Блини.

— Я же тебе сказал. Я ревновал. И вообще, это было какое-то наваждение. Вот почему надо было покончить со старухой!

— Но кольцо-то?

Он ничего не понимал! Пил, потому что Владимир протягивал ему стакан, и Владимир пил тоже.

— Я привез граммофон с пластинками… Смотри! Вот они…

Он поставил было пластинку, но в стенку опять постучали.

— Ты будешь спать в моей кровати, а я на полу. Да, да. Я так хочу. И теперь уж ты не будешь работать за двоих. Он раскраснелся. Пил без конца и ничего не ел.

— Тебе всегда доставалось все самое трудное. Но я тебе объясню. Это не моя вина. Я же не мог. Теперь-то, мне кажется, я понимаю… Постой! Мне вот что пришло в голову…

Пришло в голову нечто странное: он схватил с умывальника свой помазок и решил во что бы то ни стало сбрить приятелю бороду. Блини сперва не давался, потом согласился.

— Вот видишь! Теперь все как прежде. Завтра ты вымоешься и я куплю тебе одежду.

— А что сказала Элен? — внезапно спросил Блини.

— Про что?

— Про то, что ты убил ее мать…

Владимир отвернулся. Напрасно он столько выпил. Только что он был счастлив как никогда. Жизнь начиналась сызнова, непременно должна была начаться сызнова. И все будет, как бывало когда-то: Константинополь — или любой другой город, какая-то работа — на заводе, в ресторане, а может быть, в цирке? Да, в цирке, это лучше всего! Комнатушка, граммофон, хождение вдвоем за покупками, пересчитывая мелочь в кармане.

Блини стал уже совсем другим без бороды…

— Заткнетесь вы когда-нибудь, черт вас дери? — закричал сосед, подойдя к двери вплотную.

— Шш!

Владимир залпом осушил бутылку, и лицо Блини расплылось у него перед глазами, раздвоилось — два огромных рта, четыре большущих глаза, как у лани, как у жертвы…

Он швырнул на пол бутылку, и когда она разлетелась вдребезги, крикнул в сторону соседа:

— Все! Кончили! Молчим!

И сунул тысячефранковые бумажки в руку Блини.

— Вот! Это все твое! Да-да! Твое! Клянусь! Элен мне дала их…

— Для меня?

— Ну конечно! Не понимаешь? «Не понимаешь» — он повторял это с той минуты, как встретил приятеля.

— Ты не понимаешь, что я все еще тебя обкрадываю? Я хотел… Нет! Тебе не понять… Я хотел, чтобы мы начали снова… Слушай! Лучше все это сказать сейчас, пока я пьян, завтра у меня, может быть, не хватит духу. Когда я напиваюсь, я чувствую, какая я гадина. Вот, может быть, ради этого я и пью. Слушай, слушай. На эти деньги ты должен вернуться к Элен. Да, именно так! Главное, делай все, как я говорю, хоть я и пьян. У нее будет ребенок. Твой ребенок. Я тебе дам ее адрес. Вернее, я знаю только, что живет она в деревне, возле Мелэна…

— Зачем ты все это говоришь? — разрыдался вдруг Блини.

Нервы его были издерганы. Его ведь совсем сбили с толку. Даже свежевыбритые щеки он ощущал как что-то непонятное.

— Я же поклялся тебе, что все это правда! Даже если завтра я стану удерживать тебя, не соглашайся, не верь, что бы я тебе ни говорил. Я ведь боюсь остаться один, понимаешь?

На этот раз в дверь постучал сам хозяин гостиницы. Владимир открыл.

— Как это случилось, что вас теперь двое?

— Я вам завтра объясню… Заплачу за двоих…

— Если только я до тех пор не вызову полицию, а я ее вызову, если будете мешать спать постояльцам!

Владимир наконец заснул, подложив ладонь под затылок Блини. Когда он проснулся, его товарищ еще спал. Трещала с похмелья голова.

Снег, как всегда в начале зимы, сменился дождем. За окном все было черным и белым.

Блини спал с открытым ртом, голый, чуть прикрытый простыней, как ребенок.

Может быть, через час будет уже поздно? Владимир опять станет совсем другим? Он глядел на торцы домов, на блестящие от дождя крыши и чувствовал, как его уже охватывает отчаяние.

Он сел к столу, взял листок бумаги, карандаш и написал по-русски: «Оставляю себе тысячу франков, чтобы не так было трудно. Деревня возле Мелэна. Она там с сиделкой по имени мадмуазель Бланш. Ты найдешь. Это я сунул кольцо в твою шкатулку. Если покажешь ей эту записку, она поверит».

Владимир не хотел разыгрывать из себя героя. Он забрал тысячу франков. Собирался к Саше, швейцару отеля «Европейский», — он ведь тоже владел четырьмя языками.

Блини вздохнул во сне, и Владимир чуть было не разорвал записку.

«Если глаз твой введет тебя во искушение.»

Его успокаивало одно: при Элен есть сиделка. Он ее, может быть, ненавидит, но все-таки уважает. Она презирает его, а он ею восхищается. И знает, что ребенок родится благодаря ей.

Может быть, не надо было брать эту тысячу франков? Конечно, красивее было бы… Да нет! Он еще вдобавок заберет граммофон и пластинки. Они принадлежат обоим, по, в конце концов, он пожертвовал большим.

Он может пережить еще один час, насыщенный высокими чувствами, если разбудит Блини, поговорит с ним, все ему расскажет.

Но у него хватило мужества отказать себе в этом. Он вышел из номера на цыпочках. Управляющий ждал внизу, подозрения его еще усилились, когда он увидел, что Владимир уходит с чемоданом и граммофоном.

— А платить кто будет?

Он, конечно, мог бы заплатить. Но уже сейчас начать разбазаривать эту тысячу! А у Блини-то их целых три!

— Деньги у моего приятеля.

— Вы точно уверены?

— Клянусь вам!

Ведь теперь ему предстояло считать каждый грош.

— Ну как, нашел Жоржа Каленина?

— Да… По-моему, он намерен вернуться во Францию. Слушай-ка. У тебя не найдется для меня местечка в гостинице?

— Трудновато. Заходи на будущей неделе.

Наверно, он точь-в-точь так же ответил Блини. И Блини стал торговать на улице семечками, а потом оказался в ночлежке.

Снег совсем растаял.

У Владимира была тысяча франков. Он нарочно разменял бумажку в маленьком кафе, где эта сумма показалась баснословной. Он пил водку, рюмку за рюмкой. Но все это обошлось ему только в двенадцать франков, и под конец он рассчитал, что денег хватит еще на целый месяц до того, как он станет таким, как Блини…

Потому что по мере опьянения в нем зародилась мысль: чтобы искупить свою вину, он должен пережить все, что пережил Блини, и под конец оказаться в ночлежке, с грязной бородой, без рубашки, в одном пиджаке…

— Видишь ли, — сказал ему на следующий день швейцар, — место еще как-нибудь нашлось бы, а вот разрешение на работу…

Владимир крепко выпил перед приходом к нему и теперь улыбался, радуясь, что вступает потихоньку на путь, ведущий в ночлежку, — на путь Блини.

Все хорошо! Да! Если хорошенько подумать — все хорошо… Воскресенье, послеполуденный час, вице-мэр, должно быть, завтракает, приткнувшись боком на диванчике в кафе Полита, Лили моет посуду.