Сейчас Сморке (Егорычев не сомневался, что это именно он) появится из-за поворота. Чего там ждет Мообс? Почему он молчит? Неужели снова заснул?
Выработанный Егорычевым план летел к черту. Клещи не получались. Надо было немедленно принимать новое решение.
С тылу Сморке никто дороги не преграждал. Но пропускать его вперед и отрезать ему путь к отступлению было в высшей степени рискованно. Чего доброго, прорвется вооруженный на лужайку и пристрелит Цератода и Фламмери, прежде чем они очухаются. Смит, услышав так близко от пещеры стрельбу, может растеряться, на него, конечно, сразу накинутся оба пленных. Тогда все пиши пропало.
Что же там случилось с Мообсом?
Но было уж не до Мообса. Вот сквозь редкий кустарник показались чьи-то ноги. Но это не ноги Сморке. Это босые, черные ноги. Еще одна пара черных босых ног. Сейчас показались к владельцы Этих ног - два идущих гуськом, один от другого метрах в трех, голых негра в серовато-белых плотных трусах. Они держат на плечах концы бамбуковой жерди. На жерди висят несколько гроздей бананов, шесть кокосовых орехов, два больших алюминиевых бидона, очевидно с водой, и белоснежная, с шелковистой шерстью козья тушка. А вот и сапоги ефрейтора Сморке. Сразу за вторым негром устало шагает невысокий черноволосый эсэсовец с тоненькими, вытянутыми в струнку над самой губой, франтоватыми усиками. Китель его расстегнут. Из-под кителя виднеется сорочка с серыми подтеками пота. Автомат висит у него на шее. Он ковыряется в своих очень белых и ровных, скорее всего искусственных зубах и между делом лениво подстегивает негра тоненьким бамбуковым прутиком. При каждом ударе по спине негра проходит волна, как у загнанной лошади. Тощее и смуглое лицо ефрейтора, украшенное изящными золотыми очками самого модного фасона, выражает скуку. Ясно, что он ничего не подозревает.
Прошла еще минута тягостного ожидания. Мообс по-прежнему не подавал никаких признаков жизни. Ефрейтор был уже не более как в пяти шагах. Его лицо было покрыто мелкими бисеринками пота, поблескивавшими на солнце, но ему, очевидно, было лень вытереть их. Ему теперь стало лень даже возиться с прутиком. Он швырнул его в кусты и чуть не попал в Егорычева. Теперь ефрейтор обе руки держал на автомате, холодно поблескивавшем вороненой сталью. Сморке опирался на него, как на перила.
- Хальт! - закричал Егорычев не своим голосом, прорываясь сквозь кусты на тропинку. - Хенде хох!..
- А-а-а-а! - пронзительно заверещал эсэсовец и пулей кинулся назад, вниз по тропинке. Руки он с перепугу по-прежнему продолжал держать на висевшем автомате, как на перилах.
- Стреляю!.. Стой!.. - кричал уже по-русски Егорычев и, так как ефрейтор и не думал останавливаться, выпустил ему вслед длинную очередь.
В это время и снизу, оттуда, где находился Мообс, тоже раздалось «хенде хох!», и Егорычев наконец увидел репортера. Тот возник из кустов, как игрушечный чертик из коробочки, но, несмотря на то что осатаневший от неожиданности ефрейтор уже не мог остановиться и бежал, грузно топая сапогами, прямо на него, почему-то не стрелял. Вместо того чтобы использовать автомат по его прямому назначению, Мообс схватил его за ствол и замахнулся им, как дубиной. Теперь уже Егорычеву нельзя было стрелять: ничего не стоило вместо эсэсовца попасть в Мообса. Американец, невольно отшатнувшийся от мчавшегося на него Сморке, попытался ударить его прикладом, не тот по-заячьи метнулся в сторону и скрылся за поворотом.
- Стреляйте!.. Стреляйте же в него!.. - крикнул, не помня себя от возмущения, Егорычев, но репортер только махнул обескуражено рукой.
Проклиная на чем свет стоит и этого проклятого эсэсовца, и всю гитлеровскую банду, и эту несчастную мямлю, и эту идиотскую тропинку, которая, знай себе, вьется, что твой штопор, Егорычев кинулся догонять немца. Но было уже поздно. Топот ефрейторских сапог становился все менее слышен, а вскоре и вовсе затих.
Так ли далеко успел убежать ефрейтор Сморке, или, придя в себя, залег на обочине тропинки, решив из дичи превратиться в охотника, Егорычев уяснить себе не мог. Во всяком случае, продолжать погоню было не только бессмысленно, но и опасно.
Ефрейтор Сморке был упущен, и трудно было преувеличить неприятные последствия, которые могли от этого произойти.
С каким удовольствием отдубасил бы Егорычев этого веснушчатого растяпу, который имеет еще наглость сердито смотреть на него, по-прежнему продолжая держать автомат за ствол, словно веник!
- Вы понимаете, что вы наделали? Почему вы не стреляли? Проспали?..
- Он не взводился, - раздраженно отвечал Мообс. - Сколько я ни пытался взвести его, он не взводился. Я пробовал нажимать на курок - он не стрелял. Вы мне подсунули негодный автомат...
- Вы шутите! - опешил Егорычев. - А ну, давайте его сюда. Он разрядил автомат, быстро проверил спусковой механизм.
- Абсолютно исправный автомат.
- Из него нельзя было выжать ни единого выстрела.
- Конечно... а как же иначе? Раз он оставался на предохранителе...
Мообс разинул рот, потом побагровел от смущения.
- Фу, какая нелепость! Вы должны извинить меня, Егорычев... Я здорово волновался... Можно сказать, первый бой - и такой позор!
Егорычев кинул быстрый взгляд на подавленного своим ничтожеством репортера.
- А чего вы там промешкали в кустах? Почему вы не крикнули ему «хенде хох!» тогда, когда полагалось?
- Я решил, что будет лучше, если я раньше выстрелю в воздух...
- Ну? ..
- А потом, смотрю, автомат не стреляет, а этот немец уже бежит обратно.
- Ну? - лицо Егорычева мало-помалу расплывалось в широкой улыбке.
- Я и выбежал ему навстречу... Я собирался стукнуть его прикладом, а он...
И Мообс удрученно махнул рукой.
- Слушайте, Мообс, - сказал ему тогда Егорычев не без уважения.- Эсэсовца мы упустили, и это, конечно, чрезвычайно грустно. Но ведь вы действительно впервые в жизни участвуете в боевой операции. У меня это как-то вылетело из памяти... Знаете, старина, выскочить на вооруженного противника, имея в руках заведомо не стреляющий автомат, - для этого требуется мужество... Из вас мог бы получиться настоящий солдат... если бы вы этого захотели.
Он пожал руку растерявшемуся репортеру.
- Поздравляю с боевым крещением!
Мообс исподлобья посмотрел на Егорычева: не шутит ли этот непонятный русский? Нет, по всей видимости, Егорычев говорил вполне серьезно. Тогда Мообс повеселел и из состояния крайнего самоунижения стремительно перешел в состояние столь же крайнего самодовольства.
- А ведь верно, для начала не так уж плохо?
- Пошли обратно, - сказал Егорычев.
- Пошли, - бодро отозвался репортер.
