на квартиру, — предложил он Светлане.
- И не думай, — испугалась Светлана. — Ты знаешь, меня что-то подташнивает и я хочу солененького.
Антон понял, что погибает, смирился с безнадежностью, перешел на вечерний факультет и устроился на работу.
- И правильно, — одобрил тесть. — Трудовой стаж для будущей карьеры большое значение имеет.
- Вразумил его бог! — обрадовалась теща. — Лишняя копеечка в семье не помешает.
Когда родилась дочка, Светлана с тещей ее тайком окрестили.
- Зачем? — попробовал возмутиться Антон.
- Тебе этого не понять! — сверкнула стальными глазами жена.
- Где ему, колонтайцу, — поддакнула теща.
- Что поделаешь — бездуховность, — подытожил тесть и углубился в чтение «Правды».
С этого момента Светлана стала постепенно отдаляться от мужа. Антон это ощутил всей кожей и сделал отчаянную попытку: «Мне комбинат в общежитии специалистов комнату предлагает, а в перспективе — квартиру. Переедем?» «Вот еще! — не согласилась жена. — Из благоустроенной — в общагу? С удобствами в конце коридора? Да никогда! Не живала я в общежитиях — и не буду. А если тебе у нас плохо — то я не держу».
Вечерами теща пилила своего благоверного: «Зятек у нас неперспективный какой-то — перед знакомыми стыдно. Представляешь, наносят нам визит Полянские (ты же знаешь, каких усилий мне стоило их зазвать), а наш колонтаец выходит в ковбойке и тренировочных брюках. И рукава засучены — ребенка купает. Естественно, у Полянских возник вопрос, где наш зятек работает. Поневоле пришлось сознаться, что на лесокомбинате. Они, конечно, ничего не сказали, но видно по глазам, что не одобрили. У них самих зять знаешь где? Рукой не дотянешься. Пристроил бы и ты нашего, да чтобы дома пореже был. Устаю я от него: смолой пахнет, как лесопилка. Да и на внучку он дурно влияет».
Тесть задумался, созвонился с кем следует, согласовал, как полагается, даже коньячком смазал, да и пристроил зятька в областной комитет профсоюза лесников, техническим инспектором.
- Не робей, тяни эту лямку, — председателем обкома станешь, — напутствовал он зятя за вечерним чаем. — Охрана труда — дело благородное. Но только после смерти нашей Родина поймет, кого она потеряла.
Антон туманного намека не понял, впрягся в профсоюзную лямку и потянул. В профсоюзах, как и везде, любят тех, кто тянет. И любовь свою выражают тем, что в сдвинувшийся возок стараются поднавалить еще и еще: ведь тянет же! На другого грузи — не грузи, а где сядешь, там и слезешь. А то что зарплата у того и другого одинаковая — это иной разговор, который и заводить неприлично и не принято.
В общем, замотался Миронов по северам: то госкомиссия по приемке строительства, то обучение профсоюзного актива, то подготовка вопроса на президиум, но чаще всего — выезды на расследования. Замерзнет ли водитель на зимнике, взорвется ли кислородный баллон или целая котельная, задавит ли лесиной вальщика — без технического инспектора не обойтись. И так закрутила Антона эта командировочная карусель, что стал он отвыкать и от семьи и от Светланы. Да и немудрено: не успел приехать и отчитаться, как снова пора лететь. Втянулся Антон в этот ритм и уж не представлял себе другой жизни. Да и немудрено втянуться: что детдом, что общага, что гостиничная койка — не все ли едино. И там и там стены чужие и простыня казенная. Зато в командировках встречаются люди, с которыми по душам разговориться можно. Это дома Антону поговорить не с кем и не о чем. С тестем не особенно поговоришь — он внутрипартийной возней живет, обкомы на сельский и промышленный делит. Теща — о коврах и цигейке думает, а со Светланой, как оказалось, и говорить больше не о чем, кроме цен на рыбу и мясо и успехов в воспитании дочери, которая подрастая без участия отца, сама научилась ходить и спрашивать, когда папа приедет к ним в гости. Устами дочери произносилась истина. Гостем стал себя чувствовать в квартире тестя Антон. Гостем, которому улыбаются, говорят обязательные слова, деланно радуются, но тайком поглядывают на часы: не задержался бы. И даже некогда желанная женушка на ласки стала неотзывчива, хотя и не отторгала, но и не отдавалась всей душой, как бывало. Просто несла свою супружескую тяготу, как бы нехотя, в силу утомительных обстоятельств, которые и любовью назвать нельзя и даже супружеством, а можно определить как сожительство. И не более.
До некоторой поры наш Колонтаец всей этой суммой обстоятельств своей жизни не тяготился: считал, что живет не хуже других. Потому как откуда ему, колонтайцу, было знать, как счастливые семьи живут. Не жил он никогда в настоящей семье — детдом это не семья и не ее подобие. Вот и представлялось ему, что семья для человека физиологически предопределенная тягота, избежать которой, как всеобщей воинской повинности или налога на бездетность, здоровому мужчине совершенно невозможно, а потому не стоит и пробовать.
В состоянии душевной прострации Колонтаец пребывал до поры, до времени. У каждого плода свое время созревания. Созревала и Колонтайцева неприкаянность, как созревает под весенним солнцем согреваемая им земля. Кажется еще вчера цепенела она под ноздреватым снегом мертвой царевной, а сегодня глядишь — запарила, отмякла и проклюнулся сквозь жухлую корку прошлогодних листьев желтофиолетовый прострел, чтобы порадовать в еще пустынном лесу первых влюбленных.
В такую вот пору и проклюнулась сквозь внешне непроницаемую корку спавшая Колонтайцева душа. С одной стороны, весна это благодать Божья, а с другой — чертова распутица. Вот из-за этой чертовой шутки и застрял однажды весной безвылетно в северной глубинке технический инспектор Миронов. В пустоте гостиницы, когда все книги в ней прочитаны, а прошлогодние журналы затерты до дыр, занятия не найти — только кровать давить. Сквозь полудрему услышал Антон тоскующий в тишине прекрасный женский голос. За соседней стеной под хрипловатую гитару лилась незнакомая Антону песня:
- Мой конь утомился, стоптались мои башмаки,
Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры.
- До синей реки, моя радость, до синей реки.
До красной горы, моя радость, до красной горы.
- Но где та гора, та река — притомился мой конь.
Куда же мне ехать, скажите, скажите, куда?
- На ясный огонь, моя радость, на
