И надо же, какое совпадение (случайное ли?)! 9 июля 1940 г. немцы приняли решение о реконструкции дорог в восточной Польше. Русские об этом узнали, и незамедлительно последовал ответ. 12 числа генерал Тимошенко доложил Сталину, что до конца 1940 г. будет осуществлена прокладка 262 км новых железных дорог и 272 км вторых путей, в 1941 г. — 2 289 км. Параллельно в Сибири будут проложены вторые железнодорожные пути от Хабаровска до Владивостока на случай, если японцы вторгнутся на территорию СССР в момент нападения на него Германии. Начиная с июля 1940 г. была ужесточена трудовая дисциплина на промышленных предприятиях: рабочие больше не могли переходить на другое место работы, запрещались любые собрания в рабочие часы. В течение первых месяцев 1941 г. Сталина регулярно информировали о положении дел в армии, вскоре спецслужбы назвали ему и дату немецкого наступления: май или июнь. Однако нападение на Югославию и Грецию давало основание думать, что атака на СССР, скорее всего, придется на вторую половину июня, о чем сообщил из Токио Рихард Зорге. С этой информацией сочеталась другая, в частности, полученная британскими секретными службами благодаря системе «Ультра» и содержавшаяся в послании Черчилля с пометкой «лично в руки», которое привез Сталину Стаффорд Криппс: «В тот момент, когда немцы думали, что Югославия у них в руках, то есть после 20 марта, они начали переброску 3 из 5 их танковых дивизий в Румынии на юг Польши. Когда до них дошла новость о революции в Сербии, контролирующая инстанция отменила передвижение. Ваше превосходительство, надеюсь, оценит важность этих фактов».
Это означало, что обострение ситуации в Югославии отсрочило блокировку с юга рубежей Советского Союза, готовившуюся немцами, по всей видимости, с целью вторжения. Черчилль был нарочито немногословен, дабы не создавать у Сталина впечатления, будто его хотят напугать.
Тем не менее, Сталин, по-видимому, именно так и думал. Не поверил он и посланию Зорге, к которому относился с подозрением, поскольку его рекомендовал бывший троцкист[17]. Он считал, что нарушение советской воздушной границы 6, 9, 10 и 21 июня вполне может быть недоразумением или провокацией, а перемещение немецких войск на восток — связано с желанием избежать налетов английской авиации{136}.
Чтобы прощупать Берлин, информационное агентство ТАСС в заявлении от 14 июня 1941 г. назвало «нелепыми» распускаемые в том числе английской прессой слухи о близости войны между СССР и Германией: «…Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз… переброска германских войск… связана… с другими мотивами…» Заявление ТАСС в некотором роде призывало Германию к новым переговорам.
Не шла ли тут речь о попытке Сталина выиграть несколько недель в ожидании ответа? 22 июня он получил ответ.
В августе 1942 г. Сталин признался Черчиллю: «Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но думал, что мне удастся выиграть еще полгода…»{137}
Его отказ верить неприятной информации, упорное желание видеть в ней происки англичан или еще чьи-нибудь соответствуют указанной стратегии, свидетельствуют о ней и все меры, принятые с лета 1940 г.
Несмотря ни на что, и, в частности, несмотря на все уступки «в духе Мюнхена», данная стратегия провалилась. У Сталина оставался на руках лишь один козырь (по крайней мере, он на это надеялся) — ненападение Японии…
ХИРОХИТО: ДВОЙНАЯ ИГРА СКРЫТОГО ИМПЕРАТОРА
В хрестоматийной истории международных отношений принято считать «инцидент в Маньчжурии» в 1931 г., то есть вторжение в эту страну Японии, «настоящим» началом Второй мировой войны, хотя давно показано, что ее корни кроются в Первой мировой и подписанных после нее договорах. Та же хрестоматийная история «в западном духе» делает виновником войны в Китае милитаризм, уподобляя его некой форме расизма и оставляя, таким образом, в стороне личную роль императора.
Эти взгляды необходимо пересмотреть.
До коронации молодой Хирохито нисколько не верил наставникам, говорившим о его божественном происхождении. Принц Саёндзи, читавший Вольтера, объяснял Хирохито, что верить этим наставлениям не обязательно, главное — понять их пользу: обожествление императора заставляет народ слепо ему повиноваться. Дабы пламень веры не потух, необходимо усерднее, чем когда-либо прежде, сохранять традиционную пышность двора и соблюдать ритуалы{138}. То же самое продемонстрировал ему и король Георг V во время визита Хирохито в Великобританию. Внутри Букингемского дворца царила некоторая фамильярность поведения, разительно отличавшаяся от внешней помпезности, которой окружала себя корона. «Я понял тогда, что жил [в Японии], словно птица в клетке», — сказал наследный принц. В особенности же ему стало ясно, что Георг V, величайший монарх на земле, обладает значительной политической властью, но за кулисами, делая вид, будто он нейтрален, стоит над партиями, уважает нормы парламентского режима. Хирохито хорошо усвоил этот двойной урок. Приверженность его собственной страны к ритуалам впоследствии позволила императору извлечь из него выгоду.
Подобный подход больше всего устраивал императорский двор, собрание сановников, которые желали быть силой, независимой от контроля политических партий и парламента, и считали, что «божественный» авторитет микадо должен служить инструментом власти. Помимо них, военные тоже пользовались огромной властью совместно с императором-главнокомандующим. Таким образом, император оказался в самом центре, «наподобие молчаливого паука», и, собирая информацию с разных сторон, лучше знал проблемы страны, а также мог умело использовать одних против других{139}.
Понятно, что данная картина идет вразрез с тем образом, который японцы и американцы создали после Хиросимы: образом императора-марионетки, находившегося в стороне от событий, предшествовавших разгрому его страны. От этой роли его избавят только для того, чтобы навязать ему капитуляцию. Мне кажется, все было совсем наоборот. Как полагает Пьер-Франсуа Суйри{140}, Хирохито, чрезвычайно деятельный за внешним фасадом, любил представлять себя сегуном на белом коне, несмотря на то что после поражения 1945 г. позволил американцам отодвинуть себя в тень в качестве гражданского императора.
Поначалу, занимаясь проблемами развивающейся в стране уже полвека парламентской политической жизни (правительство опасалось роста левой угрозы; едва зародившаяся коммунистическая партия в 1924 г. подверглась таким суровым репрессиям, что ей пришлось самораспуститься), ведя игру со своим двором, с военными, с западными державами (Великобританией и США), навязавшими Японии ограничение морских вооружений, Хирохито склонялся, скорее, к примирительной линии поведения. Но он недооценил раздражение, царившее в военных кругах (во флоте и в Квантунской армии, рвавшейся в Китай), которым противостояло правительство. Это ослабляло авторитет Хирохито, хотя он всей душой был с военными. Император недооценил также общую милитаризацию настроений; начиная с 1925 г. все школьники посещали занятия по военной подготовке{141}.
Кризис 1929 г. дал военным кругам Японии возможность удовлетворить свои аппетиты: с одной стороны, крах рынка шелка вызвал панику, быстро перекинувшуюся на другие рынки, с другой стороны, американская дипломатия оказалась парализованной.
Когда произошел «маньчжурский инцидент» 1931 г., как тогда говорили — провокация, призванная оправдать захват этой провинции начиная с Кореи, Хирохито, узнав о нем, сначала дал понять, что «в будущем армии следует быть осторожнее», затем — что он поддержит ее, «если операции увенчаются успехом», и, наконец, что продолжать наступление следует не далее Великой китайской стены{142}. Последний приказ, несомненно, был связан с возможной реакцией СССР и США.
Убежденный доводами Мацуоки и принца Коноэ о необходимости контролировать Маньчжурию, дабы обеспечить выживание и развитие японской экономики, Хирохито счел неблагоразумным препятствовать далее росту милитаризма. Осуждение Лигой Наций, а потом исключение Японии из этой организации подвигли его к сближению с националистами всех мастей, заявлявших о призвании Японии к господству в Азии.
Вместе с тем он параллельно ставил препоны любым политическим шагам, которые могли бы привести к разрыву с англичанами и американцами. Это вызывало сильное недовольство военно-морского флота, вынужденного ограничиваться защитой территориальных вод Японии. Другие же вооруженные силы сделали вывод, что на континенте, где завоеванная Маньчжурия превратилась в государство-сателлит Маньчжоу-го (в 1932 г.), у них развязаны руки. В 1937–1938 гг. японские войска совершили второе нападение на Китай, намереваясь захватить Пекин и завоевать китайские моря; Хирохито одобрил абсолютно все инициативы военных, включая разграбление Нанкина и сопровождавшие его зверства[18], а также торпедирование американского судна «Панай», стоявшего на реке Янцзы. Премьер-министр Японии принц Коноэ передал Вашингтону свои извинения и материальную компенсацию за «ошибку». Император хранил молчание. Газета «Лос-Анджелес таймс» спрашивала, кто же реально правит Японией — микадо или армия (последняя гипотеза и стала впоследствии американским кредо).
