Читаем без скачивания Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад - Кейт Бернхаймер

Одного Рути хочет забрать домой — жирафенка. Загадочным манером они оказались в единственном месте всей эльфийской ярмарки, где есть какая-то коммерция и принимают кредитные карточки. Рути на этого жирафенка даже не смотрит: она бестрепетно сунула его подмышку и уже трогает остальных зверей на столе.

— Ара! — вскрикивает она негромко и тянется к птице.

Кейт обнаруживает второго жирафенка — он застрял между бизоном и пингвином. Хоть существа на столе и представляют животное царство, все они, похоже, из одного очаровательного тупоносого семейства. Малютка-жираф легок у нее на ладони, но когда она переворачивает его и вглядывается в крошечный ценник, прилепленный к пятке, тут же кладет ее на место. Семнадцать долларов! Да на эти деньги целую эльфийскую семью можно месяц кормить. Ноев ковчег, громоздящийся на столе, начинает смотреться несколько зловеще. Дважды два, каждой твари по паре. Все логично.

Как родители-вальдорфцы вообще справляются? Как справляются родители вообще? Кейт протягивает свою «визу». Она говорит Рути:

— Это очень особенная штука. Вот тебе особенная штука с эльфийской ярмарки, идет?

— Идет, — говорит Рути и впервые смотрит на зверя, который теперь ее. Она знает, что мама любит жирафов: в зоопарке стоит по пять или даже десять минут у вольера с жирафами и толкует про их прекрасные огромные глаза и длинные дивные ресницы. Рути выбрала жирафенка для мамы, раз она их так любит. А еще потому, что знала: мама согласится, а мама не всегда соглашается, например, когда ее спрашивают про «Моего маленького пони». Рути хитрая, но и добрая. Подумала и о маме, и о себе. Ну и потом: на этой ярмарке нету «Моих маленьких пони», она проверила. А жирафенку нужна будет мама. На столе был жираф побольше, и, может, Рути спросит минут через пять, нельзя ли включить его в список подарков ей на день рождения.

— Мамочка, — говорит Рути, — а день рождения у меня до или после Рождества?

— Все зависит от того, что в твоем понимании «до Рождества», — отвечает Кейт, и от этого никакой пользы.

Держась за руки, они уходят с эльфийского рынка и забираются по травянистому склону к громоздкому старому дому на макушке холма; у него пологая крыша и мощные колонны, а из-под карнизов торчат балки, крашенные в зеленый. Кейт догадывается, что здесь когда-то давным-давно был санаторий для богатых туберкулезников, а ныне вот — центр детского самостоятельного обучения.

Садик, в который ходит Рути, размещается в скучной типовой конструкции типа трейлера, засунутого на парковку за корейской церковью. Он, в общем, по-своему милый, и оплетающий его вьюнок несколько все смягчает, а на стенке снаружи нарисованы лесные пейзажи — вместо настоящих деревьев. Да и с парковкой никаких проблем, что всегда плюс, потому как это ж целое дело — привезти в сад и забрать оттуда. В «Колодце желаний» родители по очереди надевают отражающие жилеты и висят на своих «уоки-токи», чтоб хоть как-то справиться с утренними пробками на подъездной аллее! А еще есть мрачный садик Монтессори «Дверь Пока-Пока» при Еврейском обществе — за порог его провожающему родителю переступать запрещено. По философским соображениям, разумеется, но любому, кто видал машины перед зданием, в любое буднее утро запаркованные вторым рядом, предположил бы и практический смысл. Подумать только — было время, когда Кейт почти решилась на этот вариант! Она бы не пережила ужасных расставаний и собственного рева, пока отключала бы аварийные мигалки и отползала прочь по улице.

Но как же ее обаял этот еврейский садик «Монтессори», безнадежно обаял, несмотря ни на какие жуткие (по правде сказать) истории о «Двери». Ей сразу полюбились и сводчатые потолки, и световые люки, и принты Фриды Кало на стенах, и изысканные подсвечники к Шабату, а повсюду — ощущение покоя и порядка. В день ее визита она присела на полотняный раскладной стульчик и завороженно глядела, как дети молча расстелили по всей комнате коврики и занялись каждый своими личными и всепоглощающими затейливыми задачками. Класс до краев налился прекрасной, деловитой тишиной. Она почувствовала, как сердце ее сбавляет ход, как ей становится легче — у гомонящего телевизора отключили наконец звук. С какой ясностью поняла она, что незачем было обременять себя все эти годы этой ее торопливой, бестолковой собой, что мысли ее могли быть изящнее, а ментальные тропы свободнее, если бы только ее родители все устроили иначе. Если б только они дали ей вот это!

Но вот поди ж ты: этот садик не произвел на Ундин никакого впечатления. Каждую субботу утром, десять недель подряд они вдвоем взбирались по лестнице вместе с двадцатью другими претендентами и подвергались длительному, доскональному собеседованию, замаскированному под занятие «Мамочка и я». Кейт мгновенно покрывалась испариной. Лишь время от времени Ундин выказывала интерес к перекладыванию ложкой фасоли из одной деревянной плошки в другую, побольше. «Это его работа, помнишь?» — торопливо шептала Кейт, когда Ундин хватала пипетку другого ребенка. Родителям предписывалось сторожить неприкосновенность рабочего пространства каждого малыша, а все их странные маленькие задания — фасоль, мыльная стружка, щипчики, жестянки для печенья и даже паззлы — должны были называться «работой».

Десять недель чудной возни — и на радужном бланке прибыло письмо с отказом. Кейт же, как полная идиотка, тут же накатала довольно устрашающей и слегка гламурной директрисе благодарственную записку — в надежде улучшить их шансы на следующий год. Никогда прежде ее так не прибивало. «Ты даже не еврейка», — весьма немилосердно заметила ее мать. Подруга Хилари, тоже неудачница «Мамочки и меня», призналась, что она за Кейт рада. «Тебе не показалось разве, что они там, ну, немножко роботы? Диккенсовщина какая-то. Детки на конвейере по чистке обуви». И напомнила Кейт про директорскую машину, припаркованную по субботам на специально отведенном месте. «Разве ты не рада, что не будешь платить за этот сливовый "порше"?»

Кейт рада не была. И она приняла это на свой счет — вопреки всеобщим советам. Неделю за неделей они представали пред оценивающими профессиональными очами директора, и при всем старании их все равно сочли ущербными. Какие такие изъяны или недостатки видела в них она, чего такого они все не разглядели сами? И хотя Кейт говорила это шутливо и с самоиронией, она примечала, что людям от такого вопроса неловко, а потому приучилась задавать его молча, самой себе, катаясь по городу на машине — одна или с Ундин, спящей на заднем сиденье.

— А можно мне маму-жирафу на Рождество? — спрашивает Рути под конец промежутка времени, который сама оценивает как пять минут. Она останавливается у нижней ступеньки лестницы к большому зеленому дому и ждет ответа. Ей нужен ответ, но еще она хочет потанцевать и делает быстрые маленькие шажки взад-вперед, взад-вперед, как снежинка из «Щелкунчика» в пуантах.

— По лестнице люди ходят, — говорит мама. — Ты на горшок не хочешь? Давай сходим поищем, где бы нам на горшок.

— Я просто танцую! — отвечает Рути. — Ты задеваешь мои чувства.

— Тебе надо на горшок, — говорит мама. — Сразу видно.

Но Рути знает, что мама не сосредоточена — смотрит на большую карту эльфийской ярмарки и находит что-то интересное, и Рути может удерживать внутри себя эту егозливую снежинку, сколько влезет. А значит, она выиграла, потому что когда она не ходит на горшок, самые обычные вещи — гулять или даже стоять на месте — будоражат сильнее.

— Тут написано, что есть кукольная комната. Здорово, да? Особая комната, где полно эльфийских кукол. — Мама вглядывается в карту, потом озирается, пытаясь сопоставить карту и местность. — Кажется, туда, — показывает она той рукой, которой не держит Рути.

Рути хочется поглядеть, куда показывает мама, но вместо этого она видит дядю. Тот стоит у края лужайки и смотрит на нее снизу вверх. Это не желудевый человек и на нем нет золотой короны, какая бывает у королей, или остроконечной шляпы волшебника. Она видела у лотерейной будки Деда Мороза, и это не он тоже. Не папа, не учитель и не сосед. Он не улыбается, как коричневый человек, который продает леденцы из фургона. Этот дядя длинный, худой, в плаще, завязанном под горлом, и плащ этот не черный и не синий, а промежуточного цвета, полуночного, и дядя сбрасывает с головы капюшон и смотрит на нее так, будто знает.

— Ты видишь, куда я показываю? — спрашивает Кейт и вдруг присаживается на корточки и вглядывается Рути в лицо. Иногда возникает такое вот запаздывание, она заметила, такой тревожный, рассеянный взгляд. Может, недосыпает — регулярный ранний отход ко сну, который так настоятельно рекомендует доктор Вайсблюс, все никак у них не получается. Простая вроде вещь, если о ней читать, но не на деле! Каждый вечер тикают часы — ужин, десерт, ванна, книги, последний неохотный «пись-пись», — и даже с учетом всех отвлечений, протечек и стычек Кейт кажется, что куда легче за то же время обезвредить бомбу. Поэтому Рути часто устает. А это вполне объясняет замедленную реакцию, упрямство, пугающие, унизительные истерики. Может, и палец она сосет из-за этого больше прежнего? А может, Кейт себя обманывает и на самом деле что-то всерьез не так.