Читаем без скачивания Оракул петербургский. Книга 1 - А. Федоров

Ловко поддев и отковырнув образовавшуюся костную крышку; Муза обнажила розовый, нежный и беззащитный мозг многострадального мальчика.

Анатомическая экзекуция, произведенная слаженной парой взломщиков биологических кладовых, сделала свое дело: помещение заполнил специфический запашок, от которого многих присутствующих "повело". Конвульсивно подергивая головой и диафрагмой, они пытались сдерживая позывы на рвоту. Многим это не удалось и брезгливцы выскочили из морга.

Первыми среди них, безусловно, были важные администраторы от медицины. Тяжелое испытание выдержали лишь привычные к человеческим нечистотам клиницисты. Сергеев даже не заметил смены эстетических предпочтений, но он был погружен не в детали секционного материала, а в неожиданно открывшуюся картину иных сражений.

Его поразило не состояние макрокомплекса (здесь уже все было ясно – он сам был опытный морфолог). Сергеев впился тревожным взглядом в кожную поверхность перехода волосистой части шеи Чистякова. Как раз сейчас патолог наклонился над секционным столом и невольно вытянул и оголил шею. Все тайное, прятавшееся под воротником рубашки, стало явным.

Сергеев придвинулся ближе: сомнений не оставалось – то был обширный микоз. Видимо, этот его участок был не единственным. Сергеев вынужден был взглянуть на закадычного друга иными глазами. Некоторые сомнения и подозрения, зародившиеся несколько месяцев тому назад, всплыли мгновенно и приобрели ощутимую реальность. Генерализованный микоз – верный признак глубокой "посадки" иммунитета.

Теперь становились понятными и некоторые особенности поведения Чистякова, которые в последнее время сильно раздражали Сергеева. Он замечал их уже пару лет, но основательно засвербили "отклонени" последние полгода. Многое стало понятно и в неуправляемом поведении Музы, преданной Чистякову до гроба. Однако пришлось переключиться на ход вскрытия.

Чистяков по ходу вскрытия сыпал комментариями, объясняющими открывающуюся картину – патоморфоз заболевания. Сергеев почти не слушал его. Он привык проникать в суть вещей самостоятельно, измеряя увиденное мерками своих профессиональных представлений, преломляя анатомические находки через собственные взгляды на этиологию и патогенез огромного числа заболеваний, с которыми многократно приходилось встречаться в процессе многолетней работы. Здесь его верным оружием была только память и богатейший клинический опыт. В мозгу уже складывался протокол вскрытия, и он, как заведенная машина, пустился сам себе диктовать:

Легкие увеличены в размере, плотные, почти однородные (печеночная плотность);

Плевра покрыта пленками фибрина, не соскабливающимися ножом;

На разрезе легочная ткань пестрая, желто-серая с красноватыми участками (кровоизлияния), с обильным гнойно-фиброзным соскобом;

Легочная ткань почти не сжимаемая;

Лимфатические медиастинальные узлы слегка увеличены, мягкие, плотноватые с мутным соскобом;

Почки увеличены, капсула снимается легко, ткань на разрезе выбухает, желтовато-серая, однородная, рисунок ткани полностью стерт; печень с признаками жировой дистрофии интаксикационного характера;

Сердце очень дряблое, миокард на разрезе однородный, глинистого (вареного) вида;

Головной мозг обычного размера с признаками набухания, отека и дислокации.

Осталось взять кусочки различных тканей на гистологию, и весь "базар" можно распускать – "Суду все ясно"! Наговская – сука, а не врач!

Может она впрямую и не угробила ребенка, скорее, он уже был приговорен к смерти силами намного более могущественными, чем простой врачишка – лепила. Но не по разумению, а по глупости и благодаря своей ленивой сущности, она не сделала даже попытки спасти малыша.

Сергеев помнил его глаза, наполненные пронзительной тоской. Больной ребенок, страшно уставший от неравной борьбы, чувствующий тяжесть надвигающейся смерти, все же надеялся, что попал в большой город, почти в столицу, где много умных, сильных людей, желающих ему добра. Они должны попытаться помочь ему – он был уверен в этом. Он, конечно, уже был готов к худшему, потому что умирающего нельзя обмануть, если он этого не желает сам.

Отходящий уже пообщался с предвестниками смерти – с гонцами от той всесильной старухи с безжалостной косой. Они уже нашептали ему сладкую сказку про то, как хорошо ему будет в Эдеме. Но он за свои двенадцать, пусть мало счастливых, лет привык к голубому небу, вкусному утреннему лесному воздуху, прохладной ключевой воде, к любимому муравейнику в тайном уголке его леса. Он полюбил гомон веселых, хотя и непонятных, птиц. Короче, – мальчик уже впитал в себя все земное, оно стало принадлежать и ему тоже. Там, куда его звали и манили гонцы смерти, наверняка, всего этого не было. Его ждала томительная неизвестность, а он уже порядком устал от неожиданностей жизни.

Тут же возникла другая версия и куча безответных вопросов, первый из которых был удивительно прост, как все гениальное. Кто дал тебе, Сергеев, – простому смертному, право судить о таких тонких явлениях, как жизнь и смерть, столь легко и безапелляционно? Кто, наконец, проверял другой вариант исхода лечения? Кто его в принципе способен проверить? Ведь опыты с жизнью и смертью не возможно повторять на одном и том же пациенте. Здесь закон парных случаев не применим. Пациент либо будет жить, либо обязательно умрет, и повторять дважды борьбу таких противоположностей не дано никому.

Сергеев, как и Чистяков, да и любой другой умный профессионал, не может взять на себя функции верховного жреца или вступить в соперничество с Богом. Ничто не может совершиться на Земле без воли Всевышнего. А потому: Ваше время истекло, приступайте к рутинной работе и не судите ближнего своего. Со всех в свое время Господь спросит и отвесит заслуженное наказание. В том числе и с Наговской спросится по высокой мерке.

Муза замыла следы, оставленные вскрытием, уложила гусак в телесное чрево и зашила его наглухо; мозг тоже занял надлежащее место, череп приобрел естественный для трупа вид.

Свет выключен, сумерки надвигающегося вечера не раздражали покойного, тишина глухого помещения словно призывала сосредоточиться и отдохнуть. Благородство отдаленного созерцания уже принялось выглаживать бледное лицо мальчика. Губы, чуть приоткрытые, определили вежливую улыбку – символ прощания с остающимися на земле и прощения всех тех, кто отравлял его былую, короткую жизнь. Теперь он был уже существо неземное, возвышенное и избранное.

Видимо, где-то далеко по нему рыдали родственники. Но, как правило, это связано не с жалостью к умершему, – они еще не осознавали величия утраты и свою роль в этом. Но тихая грусть и начальное осознание вины своей перед мальчиком начинали пробираться в их сердца. Нехотя, но неотвратимо, стали всплывать в памяти мелкие и, тем более, крупные обиды, нанесенные ему за столь короткий век – 12 лет.

Рождаются многие серьезные и неожиданные вопросы. Надо ли было мучить мальчишку посещением безобразных детских яслей, сада, школы и изуверской группы школьного продленного дня? Заслужил ли он, еще не успевший нагрешить в этой жизни, жестокую муштру "организованным детством"? Справедливы ли были нападки сверстников, оскорбления, ругань и побои вечно усталых и раздраженных родителей?

Нужна ли была эта бестолковая борьба за престижные оценки – за ответы на уроках, по контрольным работам, итоговые за четверть, полугодие и год? Так уж необходимы были утомительные пионерские сборы, собрания – может быть ему нравилось одиночество и тихие, спокойные домашние вечера, когда родители отправились на гостевую пьянку по поводу очередной красной даты.

Ему почему-то не разрешали завести собаку – наверняка, способную стать единственным и самым близким другом. Забавных котят, к которым у него просыпалось нежное отцовское чувство и солидарность обездоленной души, бабка отнимала и топила, а мать и отец не хотели встать на защиту этих пушистых комочков.

И он, маленький мальчик, кричал и, обливаясь слезами, сжимая тощие кулачки, пытался вести неравную борьбу с человеческой жестокостью и откровенным садизмом. Потом и его будут пытаться старшие приобщить к подобному изуверству, используя свою вероломную силу.

Как хорошо, что мальчик все же сумел сохранить чистоту души и продолжал, несмотря на подсмеивание и издевки, проливать слезы по загубленным животным. Какой тяжеленный груз было необходимо ему оттолкнуть от себя, чтобы, не имея опыта жизни, руководствуясь только наитием, удержаться в святости и безгрешности. Устами ребенка глаголет истина! – "Ибо от избытка сердца говорят уста" (От Матфея 12: 34).

Кто знает, может быть, Бог обратил свое святое внимание на муки маленького человека и решил прекратить его терзания – забрал на высокие небеса, увел в Райские кущи, превратил в доброго крылатого ангела. Там он встретился с бросившимися к нему с радостными криками любимыми котятами, собачками, птицами. Ведь все они были равны перед Богом – их объединяла чистота и непорочность короткой земной жизни. Грех не успел заклеймить позором их совесть. "Многие же будут первые последними, и последние первыми" (От Матфея 19: 30).