вырос — красавец. Сашка-то вон как хорош, а ведь кровь-то почти выдохлась. Только был этот красавец с гнильцой. Видел и знал только свои желания и радости. Погуляет с девкой, да и бросит, той горе, а ему смешки да хаханьки. Работать опять же умел, но не любил, все искал, где полегче, да помягче. Ну и нашел, конечно. Огулял дочку богатого купца, в городе, на ярманке встретил. Ему-то что, уехал и в ус не дует, а девке-то позор! Да и семейству ее тоже несладко.
Купец-то поорал да погрозился, а дочь все одно жалко. Любимая она была, последышек. Так что заплатил он знающим людям, нашли они охальника, скрутили, да к купцу доставили. Так, сказывают, связанным и венчали. Цыганенок-то сперва обрадовался: семья богатая, молодая жена влюблена без ума и памяти, да только ненамного той радости хватило. Кормить его кормили, одежу справили, а в остальном стал он из вольного парня нелюбимым зятем: подай, принеси, не мешай, пошел вон. А гордость-то цыганская играет, кровь горит. Тут еще жена его затяжелела, пошли капризы да болячки. От любимой мужик много чего стерпит, только у него любви-то не было. Так что вскоре поймала его жена с блудной девкой, и, конечно, к папеньке со слезами кинулась. Купец тоже терпеть не стал. Как это, зять ненадобный, да еще его позорит, доченьку расстраивает. Приказал приказчикам, те парня скрутили, разложили, да так высекли, что почти месяц отлеживался.
Как встал, все по новой началось, да еще и женушка силу почуяла. Она ума была невеликого, вот и давай его чуть что папенькиным неудовольствием тыкать: не так сидишь, не так свистишь. Однажды худое и случилось. Никто не узнал, что у них было, чего не было, а только в один из дней нашли беременную купеческую дочь на полу с пробитой головой. Не выжили ни она, ни дите. А зятек пропал, как не бывало.
Долго купец горевал, дочку он любил крепко. А поубивавшись, нанял опять лихих людей, да велел им найти парня да притащить к нему, а коли не выйдет — убить зятька-цыгана, а в доказательство принести его мизинец с перстнем. Перстень тот цыганенку жена подарила, редкий он был, с камнем дорогим и с руки не снимался.
Искали беглеца долго. Ему бы бежать, а он в родные места подался. Мать его прогнать не смогла, помогла она ему. Дала еды, ружьишко, лыжи, да показала охотничью избушку далеко в лесах. Зимой его и выследили, по дымку из трубы да лыжным следам. Поймали, связали, потащили к тестю на суд. Уж почти из леса вышли, как освободился цыганенок и бежать. Поняли мужики, что не поймают его, уйдет, схватились за ружья. Здесь в Сибири, каждый охотником тогда был. Подстрелили парня, палец с кольцом отрубили, а тело сбросили в овраг между лесом и лугом.
Прошло сколько-то времени, стали в деревнях девки пропадать. Да как пропадать-то! Вечером спать пошла, а утром ее и нету. Шума нет, собака не лаяла, а девицы и след простыл. Забеспокоилось общество, пошли к батюшке. Тот девичьи горницы освятил, молебен отслужил, вроде потише стало, а через пару месяцев опять. Позвали мужики тогда местного колдуна. Он не с нашего села был, жил в маленькой деревушке, вовсе на отшибе и людей сильно не любил. Однако помочь согласился.
Походил по избам, покрутил носом:
— Ишь, завоняли все своим ладаном. Сразу меня звать надо было!
Мужики его упрашивают, мол, скажи, милостивец, что за напасть у нас?
— Упырь у вас ходит.
— Да откуда ж ему взяться-то?
— Это вы сами думайте, а мне надо от вас пару серебряных монет, соли четверговой, да полыни сухой. Да и сами готовы будьте — не спите, кол осиновый приготовьте. Ночью пойдем гостя этого ловить. Самое ему время будет за новой девкой идти.
— Да как же узнаем, куда он придет? Девок-то в окрестностях немало.
— Это не ваша забота. Главное — принесите что сказал, да готовы будьте.
И ведь все у него получилось! Пришел ночью упырь к кузнецовой дочке, да на колдуна и наткнулся. А как получил в морду соли с полынью, да в пузо серебряной картечью, так и дергаться прекратил.
— Ну все, мужики, я свое дело сделал. Вон какой у вас цыган бродил. Девок не столько портил, сколько жрал.
— Так как же нам быть-то, чтобы он снова не встал?
— Руки-ноги закуйте в железа, да захороните лицом вниз в освященной земле. А перед тем сердце осиновым колом пробейте.
Как сказано, так и сделали, и похоронили возле маленькой церквушки. Только слишком велика была злоба бывшего цыгана. Когда при советской власти церковь разрушили, а на ее фундаменте хлев построили, перестала земля упыря давить. Хлев скоро убрали, не жила в нем скотина, дохла. А на том месте из кола, которым сердце упырю пробивали, выросла осина. Много лет прошло, набрал упырь силенки, стал тенью выползать, ловить запоздавших путников. Вот и тебя чуть не поймал. Надо тебе, дева, какой-то оберег для себя делать, уж больно много желающих до тебя добраться.
— И зачем я им всем нужна?
— Того не ведаю, не положено домовым лишнего знать.
«Ага-ага, — подумала про себя Лелька. — Говорить вам не положено. Да ладно, все равно не скажешь».
— Почему же то плохое место никто не убрал за столько лет?
— Чтобы убрать, надо сперва понять, что оно плохое, да разобраться почему. Этот упырь-то, бывый, кровь пить не может — туман, он туман и есть. Да и люди его не видят. Прошел человек мимо, а то и присел от усталости под деревом и все. А что он потом болеет годами, а то и умирает вскоре, никто с деревом и не свяжет.
— Да его же видно! Он же из тумана человеком делался!
— Э-э-э, веда, это тебе видно. Во-первых, у тебя сила есть. Ты видишь много того, что от простого человека скрыто. Меня, например, никто не видит, а с тобой вот беседуем. А во-вторых, твоя душа для упыря слаще. Смоги он тебя сегодня поймать, глядишь бы и хватило ему сил тело себе построить, начал бы снова кровушку девичью пить. Удержать тебя он
