Через некоторое время Элл, успокоенный отсутствием оборотней и убаюканный неторопливыми размеренными шагами коня, задремал в седле, а очнулся он оттого, что конь остановился. Спутники его стояли рядом и вглядывались вдаль. Он посмотрел туда же и увидел длинный ряд слабеньких огоньков и один более яркий, разбрасывающий искры. Через мгновение он разглядел, что это факелы горят на крепостной стене, а большой костер полыхает на башне с воротами.
— Добрались? — спросил он у Корна, который был к нему поближе.
— Доберемся… Если нас заместо оборотней по пути никто не грохнет…
Но оказалось, что ночные стражники Холм-Дола то ли на нюх, то ли по походке различают оборотней, и когда Гордог и Служители приблизились к скрытой заставе, их остановил не свист стрелы, а окрик:
— Стоять, шалые!
Донат тут же запалил факел, специально припасенный на такой случай, и осветил им своих спутников и себя самого. Из темноты раздался шепот:
— А я слыхал, что и оборотни с факелами ходить повадились…
— Не знаешь, так молчи, — ответил другой голос, и кусты зашевелились. Из них вышел седобородый стражник с луком наготове, сделал несколько осторожных шагов в сторону путников и задал вопрос, которого все уже ждали:
— А ну, говорите — кто, откуда и зачем!
Донат достал из-за пояса серебряную монету размером побольше и кинул ее стражнику. Видно, тот, не нагибаясь, при свете факела сумел разглядеть, что за подарочек ему достался. Он опустил лук, поднял монету, разглядывая ее повнимательней, и тут же сунул ее за пазуху, в маленький кармашек, пришитый ближе к сердцу. В Холмах серебро храмовой чеканки, да и вообще серебро, побывавшее в Холм-Готе, ценилось особенно дорого, потому что для оборотней было нестерпимо не только его прикосновение, но и его приближение.
— Теперь вижу, что вы не оборотни, — заявил стражник, облокотившись на свой лук. — А кто докажет, что вы не разбойники?
Сзади послышался смешок Торна, и Элл даже оглянулся, чтобы посмотреть, как вечно угрюмый Служитель улыбается, но тут он заметил улыбку на лице Доната, а это было еще удивительней.
— А припомни-ка, Смыга, сколько серебра я с тебя содрал, когда пропускал прошлым летом в Храмовую крепость… Ты тогда еще мастера Олфа сопровождал, — сказал Корн, слезая с коня.
Когда он подходил к стражнику, чтобы дать ему получше разглядеть свое лицо, тот уже протягивал ему монету, как бы желая вернуть ее хозяину. Но Корн отстранил его руку.
— Ну, во-первых, это Доната монета, а во-вторых, он не против будет, если она тебе достанется. У нас таких много, а тебе от оборотней она ох как пригодится.
— А ты давай веди нас в замок, к Олфу! С нами гонец издалека, эллор благородный! — крикнул Донат.
— А вот этого я не могу, — ответил стражник. — Мне тут еще караулить и караулить, а уходить не велено. Вот с первой утренней стражей мастер Олф сам сюда пожалует и отведет, куда надо… А пока с нами в дозоре посидите, только коням своим скажите, чтоб не ржали, а то всю нечисть нам распугают.
Рассвет ожидался еще не скоро… Служители отвели трех коней в небольшую ложбинку, в которой скучало еще не меньше дюжины стражников, расстелили тут же рядом попоны, забрались в спальные мешки из оленьих шкур и вскоре задремали. Один только Элл никак не мог уснуть, несмотря на то, что ночное путешествие его утомило уже давно. Поможет ли ему лорд, а если поможет, то когда и как — вот что его волновало. Стражники сидели молча в темноте, говорить или развести огонь — означало выдать себя, никто не хотел упустить оборотней, если они вдруг забредут сюда, и уж тем более никто не хотел оказаться жертвой внезапного нападения…
Лишь под утро он поймал себя на том, что ему снится-таки сон: он, Элл Гордог, Хранитель ворот Пальмеры, стоит в одиночестве посреди заснеженной равнины, бьет одним камнем о другой, высекая снопы искр, и пытается поджечь снег у себя под ногами. И снег на мгновение вспыхивает, но тут же гаснет, не успев разгореться, а откуда-то издалека слышится размеренный топот врагов. Он поджигает свой меч и мчится навстречу то ли гибели, то ли победе, то ли чему-то неведомому, о чем не стоит думать, искушая судьбу.
Разбудил его рожок, приветствующий утреннюю зарю. Служители уже скатывали попону и мешки, стражники торопились разжечь костер, чтобы хоть немного согреться — предстояло еще протопать пешком лиги четыре по утреннему морозцу, и они хотели прогреть обледеневшую за ночь одежду. Смыга, который на этой заставе был старшим, пытался взбодрить остальных развеселыми байками и болтал без умолку:
— А вот прошлой зимой в Оленьей роще мы вот так же в засаде сидели, да и Симон, который сейчас в четвертой сотне сотником, прямо в ложбинке и задремал, а под щеку, не будь дураком, меч плашмя положил, да во сне то ли зевнул неудачно, то ли облизнулся, да только язык-то у него к мечу и примерз. Проснулся, а оторвать-то не может — больно. Так до утра и просидел, аж весь язык побелел. Ну, наутро водицы согрели, стали отливать. А как меч от языка отвалился, он и кричит, мол, грогу мне поднести железку запить. Тут его мастер Олф как двинет кулачищем под ребра. Ты, говорит, меч боевой железкой называешь, в следующий дозор, мол, с кочергой пойдешь, и меч-то у него отобрал. А Симон-то днем и вправду кочергу отыскал потяжельше да и заточил ее. Серебряную деньгу не пожалел, расплавил да напаял сверху. А когда он другой ночью той кочергой двух оборотней прибил, да так, что обе шкуры в решето, Олф его тут же над дюжиной поставил…
Так и не заметили, как до замка дошли. Ворота были уже открыты, мост опущен, караул сидел в караулке, изредка выглядывая, не идет ли кто. Казалось, что Холм-Дол переживает самые мирные времена, какие только бывают. Так оно и было, но только днем. А дни становились всё короче… Стражники прошли в ворота, а гостей Смыга завел в караулку и велел там сидеть, пока он не доложит об их прибытии. Долго ждать не пришлось. Не успели они выпить со стражниками по кружке круто заваренного долинника, как в караулку чуть ли не вбежал сам старший герольд и пригласил их подняться в покои лорда.
Элл уже приготовился к тому, что в третий раз придется повторять свой рассказ, и он думал о том, как сделать его короче и при этом не упустить ничего важного, ничего такого, что могло бы заставить лорда Бранборга выступить с войсками на помощь Пальмере. Прошло уже три недели, как он покинул родной берег, и могло оказаться, что если даже помощь придет немедленно, всё равно будет уже поздно… Гордога и его спутников провели прямо в трапезную, где уже сидели и сотники дружины и ночной стражи, какой-то совершенно седой старик, худой, как щепка, красивая молодая дама, одетая почему-то в простое дорожное платье, другая дама, похоже, что сама леди… Она стояла за креслом лорда, положив белую ручку ему на плечо. По всему было видно, что она боится вестников, вернее, тех вестей, которые они принесли, боится, что вести принесут скорую разлуку, которая может оказаться долгой, которая может оказаться навсегда…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
