«Я хочу его, а он всего лишь надменный, бесчувственный распутник. Я больше не та маленькая напуганная мышь, какой была. Я смелая и сильная… наверное. Ему нет до меня никакого дела, ему нужно только мое тело. Но разве это имеет какое-то значение, если я тоже хочу его? Подобные рассуждения и меня превращают в распутную девицу. Впрочем, почему это должно сделать меня такой? Теперь я могу бороться и постоять за себя. Я уже противостояла Квину, и у меня хватило на это сил. Если в конце концов я скажу «да», то я рискую до конца своих дней быть запятнана тем, что была близка с мужчиной. С другой стороны, неужели мне придется прожить всю оставшуюся жизнь, так и не познав сладости любви? Пожалуй, я так и отправлюсь на виселицу, не узнав, что это такое. Бог мой, виселица!» Вот о чем ей действительно следовало беспокоиться. А если так, то почему бы не заняться любовью с Квином?
«И только подумай, что тебе никогда не представится случай доказать свою невиновность, – сказала себе Лина, опершись спиной на подушки. – Просто так сдаться? Никогда».
По закону, Квин был обязан позволить ей оставаться здесь, так что она никуда не уедет, нравится ему это или нет. Его светлость может уехать и в Норидж, если ему понадобится изысканный бордель, где он сможет удовлетворить свои желания.
Она наклонилась и задула свечу. Теперь комнату освещал только лунный свет, что струился из окна. Лина закрыла газа и заставила себя думать о Белле и Мег. Иногда, если она очень старалась, ей удавалось вызвать сон, в котором все они снова были вместе, радовались и звонко смеялись, и конец у этого сна был неизменно счастливым. Она почувствовала, как веки ее постепенно отяжелели и стали опускаться.
* * *
Квин остановился на верху лестницы и, одной рукой держась за резную балясину, другой стянул с ног сапоги. Не покрытый ковром пол в коридоре нещадно скрипел, а Грегор, который всегда был начеку и боялся вторжения наемного убийцы не меньше того же императора, обладал слухом как у летучей мыши. Он тотчас бы выбежал из своей комнаты, чтобы выяснить, что тут происходит и что тут делает Квин в столь поздний час, учитывая, что все, чего он хотел до этого, – спать.
Он мчался верхом во весь опор и ускакал очень далеко, через весь парк, к линии побережья и сквозь топи до самого моря. При свете дня он бы отвел Сокола к морю, чтобы тот мог побегать в прибрежных волнах, но сейчас он не мог рисковать, ведь берег был чужой и неизведанный, а незнакомые течения могли быть опасны, как бы ярко ни светила луна.
Теперь, когда все тревоги и волнения сменила усталость, Сокол спокойно дремал в своем стойле, Квин тоже испытывал приятное утомление, плечи немного ныли от того, что пришлось удерживать полного сил жеребца и после досуха вытирать его. Зато в мыслях теперь наконец воцарилась ясность. Итак, Селина не испытывала к нему желания, по крайней мере за деньги, а он не был готов отплатить ей какой-либо эмоциональной привязанностью. Вся эта ситуация несколько затягивалась, поскольку вот уже несколько дней при каждой встрече с ним она хмурилась и ощетинивалась, точно испуганный еж.
Квин едва слышно что-то недовольно пробормотал. «Все это очень плохо». На какое-то время ему было необходимо смириться с воздержанием, ведь, как бы то ни было, он не мог отправиться в Норидж на поиски женщины, а ей, похоже, придется жить с ним, пока он будет наблюдать за ней и ждать ее постепенного отступления.
Он крался по коридору, в одной руке держа свои сапоги. Пробираясь мимо комнаты Грегора, он услышал громкий храп и ухмыльнулся, а проходя возле покоев Селины, замер.
Из-за двери не было слышно храпа или сопения, но доносился глухой стук, тяжелое, хриплое дыхание и звуки борьбы. Квин поставил на пол обувь, вынул клинок из ножен, вшитых в левый сапог, и со скрипом отворил дверь.
Лунный свет лился прямо на постель, и какое-то мгновение он даже не мог разобрать, что происходит перед ним. Но затем он увидел, что это Селина, запутанная в простынях, она металась, вцепившись себе в горло и отчаянно перебирая босыми ногами. Он подбежал к кровати и схватил ее за руки, в тот же миг поняв, что простыня обвилась вокруг ее шеи и душила ее.
– Тише, тише, давайте я.
Он бросил клинок на столик у кровати и взялся за простыню, стараясь найти ее угол и освободить Селину. Она отчаянно боролась, глаза ее метались, веки вздрагивали в ужасе ночного кошмара. Она до крови впивалась ногтями в тыльную сторону его ладоней, так что он едва слышно застонал от боли.
Квин дернул за полотно, освободив ее горло, наконец нашел край и окончательно сорвал простыню. Селина упала на спину, хватая ртом воздух, а пальцы ее крепко сдавили его запястья.
– Нет! Вы не можете… я невинна… я ни в чем не виновна… Нет!
– Селина! – Он встряхнул ее сильнее, чем хотел, но верно рассчитать силу мешали руки, которые она по-прежнему крепко держала. – Проснитесь, вам привиделся кошмар.
Она открыла глаза. Они были большими и темными на фоне бледного лица. Затем она вдруг закричала, и, поскольку руки его были скованы, у Квина оставался только один способ заставить ее замолчать. Он ее поцеловал.
Он чувствовал, как тело Селины пронзило неистовое напряжение, и она прогнулась, чтобы сбросить его; он ощущал, как она отчаянно трепетала и рвалась на свободу, невольно прижимаясь грудью к его груди, но потом вдруг ослабела и перестала сопротивляться. Квин поднял голову и посмотрел на распростертую в постели фигуру. Этот обморок не был уловкой, она действительно была без сознания, а постель после отчаянной борьбы выглядела так, словно… словно он надругался над нею.
Квин с трудом подавил чувство тошноты, поднялся и разжег огонь. Только после того, как зажег пару свечей, он смог сполна оценить урон. Его руки, расцарапанные ее ногтями, уже не кровоточили, но на ее сорочке остались следы его крови. Поднеся ближе подсвечник, он увидел красные полосы там, где простыня обвилась вокруг ее шеи. Постельное белье было беспорядочно сбито и спутанно, а ноги обнажены выше колен.
Он не мог позвать на помощь служанку, так как не имел ни малейшей надежды хоть как-то объяснить все это, но и оставить ее одну он тоже не мог. Он снял свой шейный платок, разорвал его на полоски и замотал ими руки, чтобы не испачкать кровью все вокруг. Затем он поднял обмякшее тело Селины с постели и положил ее на оттоманку. Он спустил ее сорочку по ногам, нашел одеяло и, постелив его на пол, аккуратно положил на него Селину. Потом он застелил кровать. Слава богу, на ней не осталось следов крови.
Однако со следами на шее и кровавыми пятнами на ночной сорочке он сделать уже ничего не мог. Квин снова поднял Селину на руки и отнес ее обратно в постель и после этого вдруг понял, что не может просто оставить ее спать до утра, чтобы она проснулась одна и обнаружила себя в таком состоянии. Он планировал пробыть с ней до самого ее пробуждения. Когда он опускал Селину на кровать, она зашевелилась, прошептала что-то неразборчивое, и ее руки вдруг потянулись к нему и крепко обвили его шею.
