Отступивши на два-три шага, Рукосил отвесил Золотинке земной поклон, то есть, согнувшись в поясе, коснулся палубы рукой. Золотинка только поежилась от знака учтивости, достойного царствующих особ.
Закоченев чувствами, она не понимала своих отношений с Юлием, с Рукосилом, не понимала самой себя и так же мало способна была радоваться, как сознавать значение случившейся с ней перемены. Единственное, что не казалось ей загадочным и непостижимым во всем, что теперь происходило, так это поведение Рукосила, который, обнаружив письмо, повел себя так… как должно. Ее не смутило — вряд ли она способна была разбираться сейчас в таких тонкостях — что великодушный Рукосил таил это потрясающее открытие много месяцев. Наверняка он знал, кто такая в действительности Золотинка, когда посылал ее к позорному столбу… и когда допустил ее к Юлию — тоже. Однако нынешнее, несомненное благородство Рукосила и самый размах потрясающего коленца, что выкинула ни с того ни с сего судьба, не давали возможности сомневаться. Так что потрясенная, измученная, ошеломленная и сбитая с толку Золотинка — или принцесса Септа? — приняла подарок судьбы к сведению. На большее она оказалась не способна.
— Однако и в этом мирном убежище, — продолжал между тем Рукосил, кидая на девушку внимательный взгляд, — Панарины настигли несчастную Нилло. Я предполагаю, что дело обстояло таким образом, хотя трудно понять, что именно произошло, пергамент сильно попорчен. С младенцем на руках Нилло оказалась на пустынном морском берегу и, потратив последние свои драгоценности, взошла на купеческий корабль, который держал путь в Слованию. Остальное вы знаете. А вот и само письмо.
Рукосил достал из кармана скрученный свитком сероватый лист и, коснувшись в поклоне палубы, передал его принцессе Нуте.
— Если не ошибаюсь, — сказал он при этом, — принцесса Септа приходится вам троюродной сестрой.
Принцесса Септа из рода Санторинов, не чувствуя ног, обмякла и, вряд ли понимая, что делает, грохнулась на вощеную палубу.
То есть Золотинку постиг голодный обморок. Голова у нее закружилась как у принцессы Септы, а уж падая, она грянулась на палубу в качестве сомлевшей от четырехдневного голода и усталости Золотинки.
Никому это и на ум не взошло — бросившиеся на помощь дворяне видели в ней принцессу Септу, а принцессы в голодный обморок не падают. Потому-то единственного лекарства, в котором нуждалась сомлевшая девушка, чашки супа и ломтя хлеба, она не получила. Заполошенные женщины стали совать в нос какую-то вонючую дрянь и тереть виски, отчего Золотинку стошнило мучительным пустым желудком. Ее снесли вниз, раздели и снова стали тыкать в нос пузырек с камфорным извинем — до пустой рвоты, и тогда уж оставили в покое, уложив в постель.
Придавленная тяжелой дремотой, спала она вечер, ночь и очнулась среди дня. На лакированных досках низкого потолка, который предстал ее одурманенному взору полом, бежали крученные отсветы речной волны. Где-то слышался неспешный всплеск весел.
Золотинка приподнялась, осознавши постель, обитую желтой тканью комнатку, и снова обвалилась навзничь на мягко объемлющие пуховики. Нужно было подумать, собрать воедино рассыпавшиеся воспоминания, слишком невероятные, чтобы они могли выдержать соприкосновения с действительностью. Но и действительность проваливалась под Золотинкой, обнимая ее чарующей пеной благоуханных кружев и оборок — действительность ускользала от постижения.
Нужно подумать, думала Золотинка и это все, что она могла сообразить. Нужно подумать, вспоминала она и потом в суматохе застилающих друг друга событий, но дни уходили за днями, а Золотинка не находила случая продвинуться дальше этого рубежа: нужно подумать. Оказалось, что у нее нет времени для праздных размышлений — жизнь обернулась сплошным необузданным праздником. В это утро, первое утро, когда проснулась она принцессой Септой, Золотинка не оставалась одна и малой доли часа, так необходимой ей, чтобы разобраться со своими голодными, шаткими мыслями. Притаившиеся где-то служанки следили за пробуждением принцессы и нахлынули в комнату все сразу.
После положенного приветствия они совлекли с нее с легкое покрывало и тем побудили встать — обнаженная, беспомощная Золотинка оказалась в их полной власти. Служанки взялись за дело с необыкновенной, выстраданной долгим ожиданием пылкостью. Не то, что думать, принцесса рукой пошевелить не успевала, как полуосознанное побуждение бывало исполнено, так что оставалось диву даваться и вправду ли это было собственное Золотинкино желание или же чье-то чужое — неизвестно чье, потому что тоненькие ловкие девушки, изъяснявшиеся между собой серебристым смехом, никаких своих, независимых от Золотинки желаний иметь, понятное дело, не смели.
Явился серебряный тазик, один и другой, кувшины с подогретой водой, мыло и гребни, губки, полотенца, какие-то щеточки, горшочки с притираниями, румяна и белила. Золотинка только вспомнила, что голова не мыта, как уж надо было зажмуриться под волной душистой пены. Ловкие девушки, сами едва одетые, нагибали ее над тазиком, ополаскивали и разгибали, поднимали руки и опускали, и вот уже прошлись ласкающим полотенцем. Мокрые волосы Золотинки развалились космами, как выброшенные волной пряно пахнущие водоросли. Вкрадчивые ладони девушек ласкали Золотинку мазями и благовониями. И явились удивительные предметы из прозрачного кружевного шелка. Но и тут Золотинке не пришлось напрягать смекалку, чтобы приладить эти необычайные вещички на принадлежащие им места — приходилось только поворачиваться, повинуясь прикосновениям чутких пальцев. Ни на что не пригодные, казалось бы, по своей неосязательности полоски и угольнички все, что положено, прикрыли и облекли приятной чистой прохладой; нечто не менее легкомысленное служанки стали примерять и к груди. Тесемочки, завязочки и застежки затянулись без единого недоразумения.
Умытая, благоухающая Золотинка только глянула в зеркало, которое держала перед ней девочка, как подвижные служанки восхищенно залопотали — ибо таково было желание госпожи, о котором они узнали прежде самой Золотинки. Девушки перебирали руно волос и зарывались в него лицом. А потом одна из них нежно обхватила Золотинкину голову полотенцем, а другая, восхищенная сильным станом, коснулась губами запавшего от голода живота, сладостно поцеловала рубчик трусов и завязку. Третья, одурманенная тем же порывом нежности, припала губами к Золотинкиным икрам и щекотала их, поднимаясь к колену.
У Золотинки кружилась голова.
— Сдурели? — пробормотала она, с усилием собрав остатки здравого смысла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
