И переложив записку и спичечную упаковку в другую руку, он, как-то хитро, с прищуром улыбаясь, полез за пазуху, ища то, что там лежало.
Глава 17
Он вернулся домой перед рассветом: открыл дверь, брезгливо перешагнул через валяющиеся повсюду вещи, быстро, словно имея цель, протопал на кухню, по пути поднимая тот или иной предмет с пола, осторожно, словно боясь, что он выпадет из рук и разобьется, клал, куда попадется.
Душа не болела. Она просто уснула, как рыба, надолго лишенная возможностью дышать, пропуская через жабры именно воду, а не воздух, на который ее опрометчиво вытащили. То ли от усталости, то ли действительно хотелось спать — зевнул. Hу, и бардак. Ожидая пока вскипит чайник, послонялся по комнатам, все также по инерции собирая вещи с пола и укладывая их, главное, повыше, на полки, письменный стол, секретер; пиджак с вывернутыми карманами швырнул в кресло, закидав его носками и рубашками. Всю груду бумаг сгреб в охапку и втиснул в верхний ящик стола, который долго упирался, не желал уходить в пазы, он примял еще, вытащил затор, расправил, разгладил, положил сверху, со скрипом задвинул.
Что-то кончилось, что-то, если получится, надо было начинать сызнова. Засвистел чайник; зацепившись за спинку стула, он опрокинул его, покачал головой. Усмехнувшись, поднял стул, устроил его на более безопасное место, ближе к книжному шкафу, а затем поспешил на помошь к пускающему пузыри чайнику.
За окном робко светало. Смешав кипяток со вчерашней заваркой, он боком присел на подоконник; что-то мешало справа, в брючном кармане. Поленившись вставать, вытянул ногу, чтобы затем выскрести из кармана мятый конверт. Надорвал, пошло вкось, поморщившись, всунул палец в рыхлый разрыв, разорвал до конца, вынул листок, пробежал глазами, сначала ничего не понимая, оторопело пытаясь расставить по местам пульсирующие слова, которые то исчезали, то появлись снова, будто подмигивали. Какой-то, очевидно, знакомый из Тюбингена сообщал ему, что на ученом совете Тюбингенского университета решено предоставить ему грант сроком на полгода и, при его желании, два часа работы со студентами в месяц. Моя жена — сразу окунулся в конец письма, ища подпись: г-н Торн, значит — г-жа Торн (память со скрипом, нехотя полистала, полистала свои страницы, пока на одной из них не появилась тонкая струящаяся женщина в черном длинном жакете, черных бриджах, заправленных в высокие сапоги, миловидный очерк замкнутого лица — что-то вздрогнуло, как при узнавании: вот-вот и проступит оригинал, стоящий прямо здесь, за спиной, нет, не получилось). Моя жена (отыскал он потерянное место) почти закончила перевод вашего романа и даже договорилась об издании его во франкфуртском издательстве «Suhrkamp». Дальше шли какие-то ненужные подробности, нелепый совет не ехать поездом, а лететь; желательно привести с собой пару экземпляров его книги и обязательно список рецензий, необходимых для какого-то отчета, хотя он, Борис Лихтенштейн, суеверно боялся самолетов, особенно советских, предпочитая всем видам аннигиляции смерть на земле.
Уже почти засыпая, что, правда, больше напоминало неуклюжую попытку разгрести, раздвинуть толщу то ли воды, то тесного густого киселя, в который он то и дело погружался, чтобы как-то отстроиться от всего, что, став прошлым, держалось теперь на тонкой, невидимой, чуткой пуповине, в некоем сомнамублическом наваждении, он стал представлять себе, что действительно поедет в Германию, конечно, поездом, а не самолетом, или еще лучше на машине; но всю сутолоку сборов (одних только рукописей наберется чемодан) можно было оставить на потом, как и другие мысли об отъезде, вроде того, сообщать об этом кому-нибудь, или исчезнуть по-английски, приподнеся сюрприз, о реакции на который он, возможно, никогда и не узнает…
И с мазохистской дотошностью, не пропуская ни одной капризной детали, ни одной случайной возможности себя помучить, стал представлять, будто действительно
1993
Примечания
1
«Курить запрещено! Меня, кажется, шантажируют, пытаясь лишить последнего прибежища» (нем).
