Читаем без скачивания Доизвинялся - Джей Рейнер

– Элис, Франсин, рад вас видеть, давайте все тут покажем этим милым людям.

Они провели нас через последнюю пару дверей в просторное угловое помещение, выходившее одной стороной на Манхэттен, другой – на реку. Тут были стильная, обитая карамельного цвета кожей банкетка вдоль окна, массивный диван с креслами под стать и несколько разделенных стеклянными перегородками рабочих столов. На стенах – со вкусом подобранные современные абстракции. На полу под ними – здоровенные фикусы. Мягко урчал кондиционер.

Подойдя к окну, я выглянул на город, этот гигантский, дергающийся в конвульсиях организм, который казался таким мирным по сравнению с безумием, творившимся в здешних коридорах.

– И?… – начала Дженни.

– Сами видите, какая тут ситуация.

В секретариат набрали бюрократов, в обязанности которых входило повседневное функционирование ВИПООН: надзор за составлением и проверкой жалоб, организацией и финансированием извинительных мероприятий, работой сотен других извиняющихся, разбросанных по всему земному шару (теоретически я их возглавлял). Обычно сотрудники ООН такого уровня берутся за каждое новое задание безропотно, но тут они сделали исключение.

– Судя по всему, эти ребята эмоций не жалуют, – сказал Звеглер, который все больше начинал мне нравиться. – Они – администраторы. Поэтому каждый в своем отделе сказал начальству: «От меня потребуется эмоциональная реакция». А это, говорят чинуши, дело опасное. Как минимум подвергаешься риску испытать пассивное сочувствие.

– Пассивное сочувствие?

– Эти ребята боятся, что и сами станут что-то испытывать только от того, что окажутся рядом с вами.

– Ну и?… – спросила Дженни, опять качнувшись на каблуке.

– Сами знаете, как это бывает. Все упирается в деньги. Они хотят прибавки. Теперь ни один тут не покажется, пока начальство их не приструнит. А тем временем есть только вы, я и наши Элис с Франсин.

Мы воззрились друг на друга в молчании, которое прервала Франсин:

– Мистер Бассет, вы не обидитесь, если я скажу, как мне понравилась запись с вашим извинением. Жду не дождусь, когда увижу, как вы проявляете чувства живьем.

Вместо того чтобы остаться в офисе, я в первый полный день в Нью-Йорке пошел гулять по улицам и под вечер набрел на «Пик Маттерхорн». После я навещал его каждый вечер и всякий раз заказывал одно и то же: фондю, салат, графин белого «Юра», пока на четвертый вечер официантка даже меню мне не принесла, а просто спросила: «То же самое?», и я кивнул. Мне удалось несколько раз поговорить по мобильному телефону с Дженни (в аэропорту она всем нам выдала по мобильному), но она всегда была энергичной и деловитой и всякий раз утешала, дескать, «докапывается до сути» и, дескать, мне «следует обжиться». Однажды мне позвонил Уилл Мастерс, чтобы уточнить несколько деталей моего контракта, и Сатеш – чтобы узнать, не хочу ли я пойти с ним на новый финский фильм в арт-центре в Верхнем Ист-Сайде. Я с благодарностью отказался, мол, мрачности и angst[17] с меня хватит на работе. Рассмеявшись, он ответил, что все вскоре уладится.

В тот четвертый вечер в «Маттерхорне» вскоре после того, как передо мной поставили на спиртовке фондю, у моего столика возникла Дженни. Одета она была в джинсы, никакого макияжа, и волосы забраны в хвост, затянутый простой бархатной ленточкой. Впечатление было такое, будто встретился с учительницей вне школы.

– Никогда бы не подумала, что фондю в твоем вкусе.

– Отличное блюдо, – отозвался я, насаживая на вилку первый кусочек хлеба. – Тоже хочешь?

Она села рядом, и официантка принесла вторую вилку. Дженни наклонилась поближе к пару.

– Пахнет неплохо.

– В последние несколько дней я стал считать фондю вершиной кулинарного искусства.

– С чего это?

– Посмотри на этот горшок. Что в нем? По сути, ничего, кроме винограда и молока. Если разложить блюдо на составные части, на столе останутся только гроздь винограда и большой кувшин молока. Но, по счастью, какой-то гений потрудился превратить виноград в вино, а молоко – в сыр. Вообрази себе жизнь без сыра. Сумеешь? Можешь представить себе жизнь без сыра?

– Могу представить себе жизнь без «Эдама».

– Ну разумеется. А еще, вероятно, без жалости расстанусь с плавленой немецкой дрянью в пластиковой оболочке.

– Да и вообще со всем плавленым.

– Разумеется. Но помимо них, можешь представить себе мир без сыра?

– Нет. Не могу.

– Вот именно. И что происходит затем? Кому-то приходит в голову роскошный план совместить эти два ингредиента, которые сами по себе вершина кулинарной выдумки, чтобы сотворить новое блюдо. Фондю – гурманство в квадрате.

Я глубоко макнул кусочек хлеба в фондю и почувствовал, как он тяжелеет от расплавленного сыра. Быстро, пока хлеб не разломился и не пропал в глубинах смеси, я поднес его ко рту и сорвал с вилки. Дженни смотрела, как я ем.

– Иногда ты бываешь сущим остолопом, – сказала она. – Это тебе известно?

– Спасибо. Я долгое время лишь стремился к этому титулу. А теперь как будто его удостоился.

С минуту мы ели молча.

– Разногласия с чиновниками уладили, – сказала она.

– Хорошая новость.

– Первые администраторы появились сегодня после полудня. Новый план расположения столов для делегаций уже составили.

– Великолепно. – Я выудил из горшка еще кусок пропитанного сыром хлеба.

– Я думала, тебе интересно.

– Интересно. – Я собирался пропитать сыром еще кусочек, когда меня остановила неожиданная мысль. Подняв вилку, я обвиняюще ткнул ею в сторону Дженни.

– Откуда, черт побери, ты узнала, где меня искать? Она улыбнулась.

– Мы послали за тобой человека. Для твоей же безопасности.

– Что вы сделали?

– Вон там Алекс и Фрэнки. – Она кивнула куда-то мне за плечо. – Твоя группа прикрытия.

Я обернулся. Малый в кричащем клетчатом пиджаке у стойки и здоровяк в годах с журналами в кабинке мне улыбнулись, и каждый поднял приветственно руку. Я сумел лишь слабо махнуть в ответ.

– Ты послала за мной следить?

– Ты эмоциональный тип, Марк. Вот почему ты получил эту работу. Я знала, что ближайшие несколько дней будут сплошной стресс, но не могла тебя опекать, поэтому…

– Я не нуждаюсь в опеке.

– Конечно, нет. Вот почему Алекса и Фрэнки наняли присматривать за тобой, просто чтобы удостовериться, что все в порядке. – Она наклонилась ко мне поближе. – Ты теперь важный человек, Марк. Нам нужно очень о тебе заботиться.

Я подавленно обмяк на банкетке.

– Такова, значит, новая работа?

– Ты привыкнешь. И Фрэнки с Алексом отличные ребята. Они тебе понравятся. Положись на меня.

– И что будет теперь? – Я апатично насадил на вилку еще кусочек хлеба. Фондю, возможно, и было вершиной гастрономических достижений, но начинало приедаться.

– У тебя на столе толстая папка. Завтра утром ты придешь в свой прекрасный угловой офис и начнешь читать.

– Да? А что в папке?

– А, сам знаешь. Задокументированная история участия твоей семьи в создании и поддержании работорговли в США.

– Ах, это, – сказал я и стянул с вилки хлебушек.

Глава шестнадцатая

Шоколад играл важную роль в моей жизни. Он утешал меня и успокаивал. Он помогал сосредоточиваться и тучнеть. Он меня баловал. А однажды под вечер, много лет назад, едва не помог мне убить брата.

Было очередное скучное воскресенье, через несколько месяцев после истории с доставучим «ий-аа», и наши родители были столь неосторожны, что оставили нас на несколько часов вдвоем. Им казалось, что теперь мы друзья. Они считали, что в глубине души мы одобряем существование друг друга. Но с чего бы? Не забывайте: Люку было девять лет, мне одиннадцать. И все же первые полчаса нам удавалось подобие мирного сосуществования, мы были как два заклятых врага, которым уже нет дела даже до бряцания саблями. Он развалился на диване перед телевизором, я сосредоточился на высокой каминной полке в другом конце гостиной и стоявшей на ней «Леди Щедрость».

«Леди Щедрость» была сундучком. До сих пор им является. Скобы у него блестят, словно полированные, как и полагается ларчику, изготовленному где-то около 1796 года. Длиной он около фута и изготовлен из почерневшего, навощенного дуба. В середине плотно прилегающей, снабженной петлями крышки – овальная серебряная накладка. Четким курсивом на ней выгравирована надпись: «Уильям Уэлтон-Смит», а ниже – «Леди Щедрость». По словам мамы, так назывался огромный купеческий корабль, принадлежавший когда-то ее предку Уильяму. Корабль потерпел крушение в 1794 году у побережья Южной Каролины, к северу от острова Салливана. Если верить учебникам истории, Уильям Уэлтон-Смит считал «Леди Щедрость» основой своего немалого состояния и тяжело переживал ее утрату. В память о роли корабля в своей карьере он спас обломок дубовой обшивки, чтобы изготовить этот сундучок. Сундучок передавался по наследству в семье, пока не попал к дяде матери, старшему брату ее отца, а тот в свою очередь завещал его племяннице.