Мне давно следовало поступить также, но я продолжала стоять, словно приклеенная. Даже не представляю, что чувствовали сейчас эти несчастные внутри горящего сарая. Стыд калёным железом жёг меня изнутри осознанием, что это происходит не в далёком прошлом, а в живой, раскалённой реальности. А что же делаю я? Пытаюсь сохранить жизнь, которая давно уже не моя, и словно оборотень притворяюсь своей для этих выродков. Ладно, пусть я трусливая овца и не присоединилась к партизанскому движению, но ведь можно было сбежать. Хотя бы куда-нибудь.
Чья-то ладонь мягко легла на моё лицо, закрывая глаза, и я вздрогнула от тихого голоса Фридхельма:
— Не смотри.
Закрыть глаза… Как будто это поможет. Истошные крики и детский плач надолго останутся в моих кошмарах.
— Пойдём.
И плевать, можно или нельзя солдатам покидать такие мероприятия без разрешения, больше я не выдержу. Вспомнив про девочку, которая так и сидела в подвале, я быстро откинула крышку:
— Вылезай.
Фридхельм, казалось, нисколько не удивился, увидев Лизу, прижимающую к себе кошку, которая невольно спасла её.
— Лиза, пока не выходи на улицу, хорошо? — ребёнка нужно покормить и как-то понятно объяснить, почему она вынуждена и дальше прятаться. — Ты голодная?
Девочка молча наблюдала, как я режу хлеб, выкладываю в тарелку тушёнку и наконец тихо спросила:
— А где мама? И дедушка?
— Послушай, — я едва не выругалась, просто не зная, что ей ответить. — Твои мама и дедушка… им пришлось уехать.
— Они вернутся? — девочка не притронулась к еде, продолжая пытливо смотреть на меня.
— Я пока не знаю, — честно ответила я. — Твоя мама уехала на фронт, чтобы помогать папе. Детей брать нельзя, вот и оставила тебя.
— Как же я буду одна… — захныкала девочка.
— Ну, почему же одна? — Фридхельм вовремя пришёл на помощь. — Поживёшь пока с нами.
— А почему вы меня прятали от солдат? — подозрительно вскинулась Лиза.
— Так они собирались всех детишек отвезти в детский дом, — нашлась я. — Знаешь, что это такое?
— Да-а-а, — протянула девочка. — Мне мамка говорила, там сироты живут, у которых нет родителей, и что там все воруют. Я не хочу становиться воровкой.
Логика конечно железная.
— Так, садись кушать, — скомандовала я. — А потом соберём твои вещи, хорошо?
Вечером в штабе по идее никого не будет, попробую кое-что провернуть. Девочку конечно придётся оставить в каком-нибудь селе, но я хочу попробовать узнать, что с её отцом. Штейнбреннер же сунул мне кучу военников, скорее всего этих бойцов уже нет в живых. Пробью, нет ли там товарища Дёмина. Это самое малое, что я могу сделать. Девочка ведь потеряла почти всю семью.
— Присмотри за ней, я скоро вернусь, — я не стала бы скрывать куда собираюсь, ведь это в общем-то довольно безобидная авантюра, но Фридхельм ни о чём не спросил.
В штабе было темно, и я наивно решила, что ни Вилли, ни упаси боже Штейнбреннера там нет. Кивнула Конраду:
— Представляешь, оставила вчера блокнот.
Опаньки какие люди. При других обстоятельствах я бы похихикала. Ещё бы, такое зрелище. Всегда, даже в окопах, прилизанный и застёгнутый на все пуговицы Вилли сейчас хлестал коньяк в совершенно непотребном виде. На голове шухер, но ему как ни странно шло, рубашка почему-то измята и наполовину расстёгнута, а китель вольготно свисает со спинки стула, подметая рукавами пол.
— Присоединяйся.
Видать совсем плохи дела. Даже не спросил, за каким хером меня сюда принесло и чего это я среди ночи роюсь в бумагах.
— Не поможет, — ежу понятно, с чего он решил нажраться в хлам.
Это пожалуйста без меня. Обсуждать с ним сегодняшние события не хотелось от слова совсем. Самой херово так, что хоть волком вой. Быть кому-то жилеткой я не собираюсь. Хотели получить мировое господство? Держите, вместе со всеми прилагающимися «бонусами». Что там он бормочет?
— …ты ведь тоже виновата в том, что сегодня случилось.
— Что ты сказал? — от неожиданности я выронила конверт, не обращая внимания на рассыпавшиеся по полу военники.
— Надо было лучше выполнять свою работу, — повторил он. — Ты должна была убедить их выдать партизан, так что…
Каждое слово расплавленным свинцом обжигало душу. Пусть неправильными словами, но он озвучил сейчас то, что я чувствовала каждый раз, когда присутствовала на массовых казнях. Ощущать свою вину, понимая, что ничего не изменится и героем я уже не стану, было гадко. А вообще нахер! С какого я должна чувствовать себя виноватой? Я что ли развязала эту войну? Или если бы меня повязали при попытке завалить парочку немцев, это бы как-то помогло нашим? И уж во всяком случае я не позволю ни в чём обвинять себя какому-то нацисту! Иначе как помутнением это не назвать, но прежде, чем я себя остановила, успела влепить Винтеру пару пощёчин. Он правда тут же перехватил мои руки железной хваткой, но разве кому-то удавалось легко остановить женскую истерику?
— Не смей винить меня! Что я могла сделать? А вот ты даже не пытался остановить Штейнбреннера! Трус!
— Ну всё, успокойся.
Какое там успокойся? Нечего теперь включать заднюю, обнимашки мне не помогут. Я настолько была на него зла, что без раздумий отпихнула утешителя. Вилли, явно не ожидая такой реакции, отшатнулся, а поскольку выпил в одно лицо не знамо сколько животворящей жидкости, подбитой чайкой полетел на пол. Вот же чудище, и меня за собой утянул. Приземлилась я «удачно» — прямо на него. Нет, это ж надо, он ещё и ржёт! Хотя должно быть не смешно, а стыдно. Сам же трясётся, чтобы не дай бог не выйти из образа безупречного командира и постоянно мне тычет субординацией.
— Пусти, — сердито вывернулась я.
Злость немного поутихла. Конечно же умом я всё понимала. Оспаривать приказы СС у него не было ни права, ни возможности, вытащить детей он честно попытался. И то, что сейчас сидит, сопли на кулак наматывает, явно говорит о том, что как минимум не одобряет таких развлечений. Разумеется в бою они все без колебаний стреляют в противника, подрывают гранатами танки, но одно дело чувствовать себя воином, а другое — становиться палачом. Разница всё-таки есть. Раз он её чувствует, ещё не всё потеряно.
— Я больше не знаю, как правильно… Мы должны выполнять
