(на чем настаивал Рюмин) и юношам и девушкам, создавшим «Союз борьбы за дело революции», а злодей Рюмин, добившись ареста Абакумова, жестоко расправился с этим «Союзом» и развернул «дело» Этингера в «дело» почти трех десятков высокопоставленных врачей… И, конечно же, решающую роль сыграл здесь сам Сталин, который поверил Рюмину, а ранее, в 1949-м, поверил в так называемый ленинградский заговор (не исключено, что и тут не обошлось без какого-нибудь Рюмина, о коем, правда, ничего неизвестно, – по крайней мере пока).
Как говорилось выше, в последние годы жизни подозрительность Сталина явно приобрела маниакальный характер, что достаточно четко проявилось как раз в его отношениях с Рюминым: он поверил его доносу и высоко вознес его, затем, полтора года спустя, вообще изгнал его из ГБ, однако доносу все же продолжал верить… Нередко утверждают, что «безумие» владело Сталиным и в 1937 году, однако, если уж на то пошло, «безумие» владело тогда массой людей – иначе бы террор захватил только тех, о ком вождь так или иначе знал лично, а не почти два миллиона человек…
Вполне вероятно, что вышеизложенное будет воспринято теми или иными читателями с недоумением либо даже возмущением. Вот, мол, нас призывают чуть ли не радоваться тому, что политический террор в послевоенное время становится менее массовым и жестоким, между тем как этот террор – при любых его масштабах и относительно малом числе смертных приговоров – все равно явление чудовищное.
Однако никуда не деться от того факта, что каждая «настоящая» революция являет собой в принципе уничтожение существовавшего до нее общества в целом. Вспомним, что Наполеон был возведен в главные полководцы Французской революции потому, что «отважился» в упор расстрелять из пушек безоружную толпу парижан (такое было впервые в истории…), и то, что происходило в России в 1917–1921 годах, не могло не «воспитать» массу готовых к беспощадным репрессиям людей.
И, говоря о весьма значительном уменьшении количества политических репрессий в послевоенные годы (и тем более смертных приговоров), я предлагаю, конечно же, не «радоваться» этому, а осознать закономерную «дереволюционизацию» страны (ибо именно революция отменила все правовые и моральные нормы, и ее идеологи – как не раз было показано выше – совершенно открыто об этом объявляли). Притом нельзя не подчеркнуть, что это уменьшение масштабов и жестокости репрессий происходило в напряженнейшей ситуации холодной войны и угрозы атомного нападения США, и, следовательно, перед нами закономерный ход «внутреннего» развития страны.
* * *
В заключение этой главы целесообразно коснуться еще одного явления послевоенных лет – начавшейся в январе 1949 года «борьбы с космополитами» (в бранном словоупотреблении – «безродными космополитами») – тем более что ныне это явление характеризуется чаще всего крайне неадекватно. Так, например, бывший «космополит» А. М. Борщаговский, выступая в 1998 году вместе со своим собратом Д. С. Даниным в телепрограмме «Старая квартира. Год 1949-й», многозначительно сообщил (впрочем, точно я не помню – возможно, это сделал не он, а Данин), что вот, мол, мы только двое и уцелели из «космополитов». И малоосведомленные телезрители (а таких – большинство) вполне могли подумать, что другие «космополиты» были казнены. А ведь почти все причисленные к этой «категории» люди родились в 1890–1900-х годах (Борщаговский и Данин принадлежали к самым молодым из них – 1913 и 1914 г. рожд.), и чтобы «уцелеть» к 1998 году, им надо было дожить до ста или по меньшей мере до девяноста лет…
Вообще, как явствует из фактов, «борьба с космополитами» – которые являлись театральными, литературными и художественными критиками – представляла собой в основном не политическое, а литературное (и шире – «искусствоведческое») явление, и хотя те или иные лица (прежде всего Константин Симонов), как мы увидим, пытались превратить его в политическое (делая это либо с перепугу, либо из-за особой вражды), эти попытки остались тщетными. Могут возразить, что один из «космополитов», И. Л. Альтман, был все же ненадолго арестован; однако это произошло 5 марта 1953 года, то есть в день смерти Сталина, и объяснялось, вероятно, растерянностью каких-либо лиц в МГБ.
Следует сказать еще и о том, что некоторые люди, объявленные «космополитами», например критик и литературовед И. М. Нусинов, были арестованы как участники «сионистского заговора», но тот же Нусинов пострадал не из-за своей литературной деятельности, а в качестве активного члена ЕАК.
В общественное сознание давно внедрено представление о критиках-«космополитах» как о живущих интересами подлинного искусства личностях, составивших далекий от властей и вообще всего «официального» критический цех, который, естественно, не только поддерживал все лучшее, но и критиковал недостойное, чем нажил злобных врагов, обрушивших на него страшные гонения.
Прежде всего, едва ли есть основания считать причисленных к «космополитам» критиков служителями истинного искусства. Борщаговский в своих мемуарах «Записки баловня судьбы» пишет, например, о своем собрате А. С. Гурвиче: «…мысль его чиста и благородна. Он ищет близости в духовности, в нравственном уровне людей» и т. п. (с. 79). Однако ведь этот самый «благородный» Гурвич в 1937 году изничтожал Андрея Платонова, который подвергся жестокому гонению в 1930 году за свое произведение о трагедии коллективизации и в 1937-м с трудом издал небольшую книгу «Река Потудань», а Гурвич тут же на нее набросился; много позднее, в 1997 году, поэт С. И. Липкин писал, что в 1949-м «ветхозаветный Бог мести наказал Гурвича». Другие «космополиты» – Б. В. Алперс, С. Д. Дрейден, В. Я. Кирпотин, И. М. Нусинов – в свое время жестоко травили Михаила Булгакова.
Борщаговский сопоставляет участь критиков-«космополитов» с судьбой издававшегося в 1930-х годах журнала «Литературный критик», как он его определяет, «детища новой литературной атмосферы», который «был прихлопнут по инициативе Фадеева в 1940 году». Роль Фадеева в этом прискорбном деле мне неизвестна, но известно, что И. Л. Альтман (тот самый) опубликовал тогда уничтожающую статью, обвинившую «сотрудников “Литературного критика” в “антипартийности”» (см.: Советское литературоведение и критика… – М., 1996, с. 350).
Далее, не соответствует действительности представление, согласно которому «космополиты» были далеки от властей, являлись, так сказать, чисто «творческими» личностями. В 1946–1948 годах Л. М. Субоцкий был секретарем Правления Союза писателей СССР, И. И. Юзовский и Г. Н. Бояджиев поочередно занимали пост председателя Объединения театральных критиков СССР, Л. А. Плоткин являлся заместителем директора Института русской литературы, В. Я. Кирпотин исполнял ту же должность в Институте мировой литературы и т. д. И даже самые молодые из «космополитов», Борщаговский и Данин, успели к 1949 году, оказаться в «начальниках»: первый был одним из ведущих членов редколлегии «Нового мира» и одновременно заведующим литературной частью Театра Красной Армии, принадлежавшего к важнейшим, второй исполнял обязанности председателя комиссии
