Читаем без скачивания Буря - Дмитрий Щербинин

Вот и все! Стихи, казалось бы — наивысшее проявление любви, а объяснить их можно так просто! Уж, если и это от животного восходит — то есть и есть животное, но только с большим числом извилин! — что ж тогда обо всем ином, житейском говорить. Я же испытал это, я прошел через это, и понимаю, что все это самообман… Вот я вам свою историю поведал, а теперь попробуйте убедить меня, что все эти «мудрецы» говорят правду о бессмертии души. Откуда они это взяли?.. В основном, все эти «мудрецы» люди замкнутые, над книгами корпящие — эта замкнутость, погружение в чтение, развивает в их извилинах всяческую фантазию, они живут воспоминаньями, размышленьями — конечно, им хочется верить, что все их грезы никогда не умрут, они ведь такого могут напридумывать! Ну так вот, что самое легкое — сказать, что светлые мечты исполнятся после смерти и будет даже что-то такое, чего и представить себя нельзя — и все ходят с пламенем в очах… Ах да — собак тоже бывают выразительные глаза, когда они печаль или счастье испытывают!.. Ну, так вот, пусть мне эти мудрецы объяснят следующее: все наши грезы, все, так или иначе, связано с воспоминаньями — воспоминанья, как известно хранятся в мозгу, однако, мозг, по смерти, некуда, почему то, не улетает, а остается и сгнивает в земле. Все эти огненные вихри, по времени первой юношеской любви — все это объясняется жаром крови, наличием в ней каких то веществ… так кровь тоже никуда не улетает, но сгнивает вместе с телом, сгнивает и сердце и легкие… Говорят о какой-то искорке вечного пламени; ну и черт с ней — вот тут уж не стану спорить, может и есть, на самом деле какая-то такая искорка, еще просто учеными людьми не открытая, что-то такое вроде пыльцы, которая вырывается из цветков, когда они уж отцветают, гнить начинают. Хорошо — предположим тело мое, хранит в себе эту искорку: быть может она в крови, в сердце, в мозгу растворена, быть может — именно она в глазках светит, быть может над головой летает! Предположим, что эта «пыльца» и высвобождается после смерти. Но, тогда иной вопрос — сколько меня, то есть меня нынешнего Человека в этой искорке останется. Ведь, уже поняли, что воспоминания с мозгом сгниют, жар любви — вместе с кровью; да и зачем мне эти воспоминанья в вечности — зачем, мне, скажем, в том новом бытии вспоминать, как я здесь пошел туда или туда-то, и говорил о том-то или о том-то. То есть — что ж эта за искорка такая? Что ж в ней, вот от меня, от нынешнего Вэллиата останется?.. Или уж это что-то беспомощное будет, или в облако какое-то светлое вольется, куда все эти клочки сливаются?.. А я, может, и не хочу ни с каким облаком сливаться… То есть меня то уже и не будет! Да, да, да — все что мы есть — это накопленный житейский опыт, и всякая прочая дребедень, и это все в земле останется, а там… там какой-то порыв, вздох последний полетит!.. И мне страшно умирать, страшно становится беспомощным, я боюсь этого вечного мрака!.. Гэллиос, старик, неужели тебе это не страшно? Неужели ты думаешь, что все после смерти будет именно так как ты грезишь?.. Но, ведь, и грезит то каждый по разному, и вообще — грезы наши очень-очень редко сбываются…

Всю эту долгую речь Вэллиат проговорил с таким вдохновеньем, что и Гэллиос и Гвар позабыли об окружающих их тяготах, и внимательно его слушали; и, за это время они успели сделать довольно-таки много шагов, хотя, по-прежнему, даже и в отдалении не было видно никаких стен — все поле да поле, снег да снег. Но, по окончании этой речи, старец очень устал — ему тяжело было дышать; он опирался о Гвара, о посох, но, все равно все больше опадал к снегу. Он хотел бы ответить многое, но на это не было сил — потому ответил кратко:

— Посмотри вокруг, и ты увидишь, что мир светит гармонией…Взгляни на природу — неужто не видишь, что в ней отблеск высшего… Взгляни на звезды — они, словно предвестники, словно стражи… Мир есть — гармония; жизнь… рождение; а все это… все это было придумано в конуре, хотя… и в этом, как и во всем ином есть отблеск… высшей правды.

— Какие все туманные словечки! Высшие силы — ну да — у них в руках молнии, они вон снежинки склеивают; но, ведь, и собаки, когда на хозяев своих глядят — тоже много чудесного, непонятного видят. У этих «высших» просто извилин еще больше, чем у нас. Ну — у них то, конечно, какие-нибудь световые или теневые извилины — но суть то одна — просто различные состояния вещества, сознания, но все это легко объяснимо, и нечего здесь благоговеть — быть может, пока и не понятно это самое состояние вещества, а вот, через несколько тысяч лет и сами молниями будут управлять, ну и что ж — все это сцепления частичек, в конце концов… Хорошо — гармоничное сцепление частичек, но всему конец настанет!.. Как и ты: сейчас вот идешь, а через несколько минут не станет тебя, и все, о чем ты говорил; все о чем ты думал, все что знал ничего не значащим станет. Понимаешь, как страшна смерть: все, что ты бы еще мог совершить, ты, уже совершить не сможешь!.. И мене страшно — слышишь, Гэллиос — мне страшно сейчас, и никакие твои уверения, о грядущей гармонии не помогут!.. Нет и нет!..

Вэллиат закашлялся и все никак не мог остановиться: кашель этот вылетал из него беспрерывными, захлебывающимися волнами — в глазах его темнело, и вот он, отчаянным, сильным движеньем перехватил старца за руку, притянул к своими почерневшему лицу и все пытался что-то выговорить, однако — не давал кашель, и глаза его потемнели от ужаса, из них выступили слезы, и через кашель этот с трудом можно было разобрать слова:

— …Страшно… страшно…

Гэллиос быстро огляделся, и отметив, что ничего в окружающем не изменилось, проговорил:

— …Остается только надеяться…

Как уже и было сказано, Вэллас, оставив старца и Гвара, не успел пробежать и сотни шагов, как выбился из сил и повалился от снегового удара. Потом он, напрягая мускулы, попытался подняться, но почувствовал на себе уже значительную снежную тяжесть. Без движенья пролежал он несколько минут, и тогда вновь услышал зовущий его голос. Тут он, все-таки, вырвался, и пополз, ведя в темно-сером мареве, перед собою расплывчатый облик Маргариты.

Вот проступило из снежного кружева крыльцо, вот и пролом, в который продолжало всасываться снежное крошево — Вэллас и не обращал внимания сколь это место уже не похоже на создание рук человеческих — охваченный чувством молодецкой влюбленности, рвался он, к своей Маргарите. На ступенях он попытался подняться, однако был слишком слаб, и пришлось ему карабкаться, цепляясь за них обеими руками — вот уже и пролом: хрипит, визжит прямо перед ним. Там, у самой этой грани, послышался ему зовущий голос — точно пение нежной, хрустальными брызгами прорвалось через ревущие стены, обернулся — увидел, что, среди темно-серого марево проявляется некое радужное, ласкающее взгляд свеченье.

Вэллас усмехнулся — зло, с надрывом; а затем — прохрипел:

— А! Остановить хотите! Да знаю я уж все эти ваши штучки: сначала будете петь про всякие радуги, ручейки, весны, соловьев; потом какая-нибудь блеклая девица сойдет, ручку мне подаст, улыбнется нежно и участливо! Ха-ха! Убирайтесь откуда пришли! Не остановить вам Вэлласа! Да и что я вам, право, сдался?!..

Он все еще ухмылялся, но глаза его так и жгли гневом, и лицо исказилось — хотя, этого уж не было заметно, так как все лицо его оставалось черным, сожженным. Вот он повернулся, и несколькими сильными рывками достиг пролома. Там, уже в проломе, снежная круговерть подхватила его, понесла вперед, и он чувствовал себя снежинкой беспомощной, но отнюдь и не боялся этого — главное, что несло его вперед, к Маргарите.

И вот он в зале, которая еще больше преобразилась, с тех пор, как вынесли его отсюда Гэллиос и Гвар. Удачно сравнил Гэллиос принесенное из бездны с сорняком — оно разрасталось, набирало сил, все больше преображало окружающее.

Теперь все пребывало в некоем движенье. Стоило сосредоточить на чем-то зрение, и предмет этот застывал; однако, все те предметы, которые находились где-то по бокам — все передвигались, гнулись в уродливые формы, прыгали, летали, перетекали с место на место. Вообще было огромное количество непроницаемо темных углов — вся зала была этими углами изломана, в каждом из этих углов таился кто-то, везде чудились проходы; временами наплывала совершенно непереносимая вонь гниения, сразу же вслед за нею — благоуханные ароматы.

Вэллас настроился себя так, чтобы ни на какие ужасы не обращать внимания, но только искать Маргариту — помнить про Маргариту в каждое мгновенье. Но, так же как и Альфонсо за некоторое время до этого его в дрожь бросало от лестнице — только не от той лестнице, которая вела на второй этаж, а от какой-то иной, которой прежде вовсе и не было. Эту лестницу было видно только боковым зрением, и уводила она под пол, и была рядом с Вэлласом всегда, хотя он и пытался отойти в сторону, этим же боковым зрением, он видел несколько, уводящих вниз ступеней — от них исходило тусклое свеченье… пять или же шесть ступеней было видно: дальше же все расплывалось во мраке непроницаемом. Однако, чувствовалось, что там не сотня, и даже не тысяча ступеней, что проход этот может прошивает насквозь сотни верст, ведет до того туннеля, где сам Ужас пытается вырваться из своей клети, и питает все ночные кошмары. И Вэллас чувствовал, что по ступеням этим приближается нечто — все ближе и ближе — слышались и шаги, но какие-то расплывчатые, ни на мгновенье не умолкающие, но все приближающиеся — он видел даже, как сотрясалась поверхность ступеней — как увеличивалась эта дрожь; но все это боковым зрением, стоило же ему повернуть к роковой лестнице голову, как видел он просто пол — правда тоже искаженный, словно бы согнутые или растянутый до предела в каждом своем мускуле.