Читаем без скачивания Рубеж. Пентакль - Генри Лайон Олди

Лейтенант Беляк чихнул. Чих вышел оглушителен.

– Будь! – пожелал начальству сержант Выдра, для острастки ткнув дубинкой охнувшего маньяка Мишу. Но, отдадим должное, ткнул без злобы, скорее для проформы.

Овчарка легла и насмешливо высунула язык.

– Ну! Дальше! – не унималась Ольга.

Глеб в ужасе обнаружил, что правая рука его сама собой залезла в карман джинсов и скрутила увесистый кукиш. Рука жила отдельной замысловатой жизнью. В пальцах плясали искорки, предплечье било током. Философ чуял, что готов выхватить дулю в долю секунды, будто Клинт Иствуд – верный «магнум», и без промаха поразить стражей порядка.

Отчего-то идея показать неприличную фигуру ментам выглядела чертовски привлекательной. Это усиливалось надеждой, яркой, пылающей надеждой, без причин вспыхнувшей во взгляде арестованного Миши.

– Глебушка… я вас умоляю… – простонал лжеклиент. – Не останавливайтесь!

– В городском саду играет духовой оркестр, – вспомнил Глеб ретроволну радио «Мелодия», с которой и началась вся эта катавасия. – На груди у генерала… э-э… золоченый крест! Генерал бдит, генерал глядит! Озирается окрест: в каталажке, где сидим мы… м-гм… нет свободных мест!

Чертов кукиш вырвался-таки на свободу.

– А может, и не тот, – рассудительно сказал сержант Выдра, пробуя маньяка дубинкой в разных местах. Результаты анализа явно выходили неутешительными. – Щуплый какой-то. Недокормыш. Жертва блокады.

В устах крошки-сержанта это прозвучало особенно изящно.

– Наш по оперативке – мужчина видный, косая сажень, а тут – задохлик, чистая водоросль…

Умный Рекс понюхал Мишу, фыркнул и отрицательно заворчал.

– Глебушка, – плакал несчастный, в меру сил простирая наручники к философу. – Глеб Егорыч, отец родной! Спасай!

Ольга отошла на шаг, любуясь суженым. В свете полночного месяца он был невыносимо прекрасен.

– Отведу очи не ко дню, к ночи! Ходят бабы над рекою, девки с молодицами, ни минуты нет покою доблестной милиции! Если кто-то кое-где, да еще порой, это значит – быть беде, коль проспит герой! На море-окияне, на острове буянят, спеши туда, млад-сокол… хм-м… грози дубинкой пьяни! Тьфу-тьфу-тьфу!

Зачем Глеб трижды сплюнул через плечо, прямо на Мишу, он не знал.

Сила переполняла его. Хмельная, пенящаяся сила хлестала через край. Уши горели ярче фонарей, в носу щипало. По спине табунами бегали мурашки. Служебный кобель Рекс уважительно моргал, часто-часто дыша и не сводя глаз с расходившегося ведьмака.

– А чего с холодным оружием? – не сдавался упрямый лейтенант Беляк, сняв фуражку и обеими руками приглаживая редкие кудри. – Эй, потерпевшие! Вы тут чего? В смысле, он тут чего, с ножиком?

– А у нас ролевые игры! – ловко ввернула Ольга, придавая лицу выражение оскорбленной добродетели. – Играем в «Вечер накануне Ивана Купала»! Я, значит, Пидоркин младший брат Ивась, этот, который с дулей, по игре сам Басаврюк, только не из оперативки, а из книжки! А ваш маньяк – он Петро Безродный, жених моей сестры Пидорки! Читали небось? В школе проходят, по литературе…

– Пидорки, значит? – Сержант Выдра попробовал на вкус смутно знакомое слово и скривился. – Не, раз Пидорки, значит, никак не маньяк… они баб не режут, Пидорки драные… Пошли, а? У этих меньшинств адвокаты – звери!..

– Холодное оружие! – стоял стеной лейтенант Беляк, фырча на манер разъяренного кошака, чем раздражал Рекса. Заговор брал мента плохо, расшибаясь о цитадель служебного рвения. – Холодное! Нарушаем в смысле! Статья Кодекса!

– И ничего не холодное! – Глеб покрутил большим пальцем, торчащим наружу из кукиша, перед бугристым носом лейтенанта. – Не надо нам дело шить, начальник! Смотри: сталь мягкая, заточка односторонняя, упора нет, ребра жесткости, оно же «кровосток», нет! Зубчатого обушка, в просторечии «кишкодера», тоже нет! Кухонный ножик, предмет обихода, под статью не подпадает! Мы им грибы срезали!

– Умный? – мрачно спросил Беляк, то ли обижаясь, то ли завидуя.

– Умный! – подтвердил Миша, с которого сержант Выдра снимал наручники. – Он умный! Он очень умный! Это мой заместитель по информации! Ценный работник!

– Ценный? – Характеристика с места работы лейтенанту понравилась. Он даже поощрительно хлопнул философа по плечу.

Дубинкой.

– У нас игра… ролевая… мы цветок папоротника ищем, на Купала! Клады отворять!

– Клады в случае чего полагается не отворять, а сдавать государству! – отметили сотрудники органов. – За полагающееся вознаграждение! В курсе, граждане?

– В курсе! – хором выдохнули граждане.

Всю обратную дорогу Глеб выслушивал от Миши панегирики в свою честь. И ощущал благодатные перспективы для карьеры.

Осенью, не дожидаясь защиты диплома, сыграли свадьбу. Со стороны жениха свидетелем выступал милейший старичок Игорь Родионович, проникшийся к «молодому человеку» искренней любовью. Свидетелем же со стороны невесты был лейтенант Беляк, двоюродный брат Ольги, неотразимый в штатском костюме-тройке. Оба свидетеля, старый и молодой, со значением переглядывались, подливая друг дружке горилки, Ольга хихикала, а Глеб благоразумно решил не вдаваться в подробности. Было – сплыло. Мало ли у какой невесты дача в Медвежьем Яру, мало ли какие родственники ночуют на этой даче в нужное время, вздумав попатрулировать на досуге в темное время суток… Тем более что Мишу на свадьбу не пригласили, в отличие от старшего сержанта Выдры. По счастливому стечению обстоятельств главный менеджер ковена крайне вовремя уехал на месячные курсы повышения квалификации.

В конце концов, меньше знаешь, крепче спишь, как учит нас философия, царица наук.

– Горько!

Общий любимец, кобель Рекс, валялся под столом и требовал еды. Для порядку, потому что уже не лезло.

Камень завета

У Сашки Нестрибайлы был нюх, от зависти к которому любая ищейка удавилась бы во щенячестве. На этом неординарном свойстве держались, как мясо на скелете, все прочие черты Нестрибайловой личности – заурядные, к сожалению, черты. В меру умный, в меру честный, в меру добрый Нестрибайло и фамилию носил самую обыкновенную: в паспорте он значился как Петренко. Зато статьи его и заметки, бастарды великого нюха и среднешкольной грамотности, носили звучное имя отца: за коротенький текстик, подписанный Нестрибайло, местные газеты судились и дрались.

Однажды воскресным утром Нестрибайло съел яичницу, выпил кофе и решил, что пора прогуляться по свежему воздуху. День выдался дождливый и ветреный, обычно в такую погоду Нестрибайло сразу после завтрака ложился спать, однако нюх его уже вибрировал, как дрожит струна в ответ на тончайшее колебание воздуха. Нестрибайло еще сам не знал, куда пойдет и зачем, но путь его был предопределен: он шел к городскому парку.

На центральной площади зонты боролись с порывами ветра: открывались, ловя водяную пыль, гнулись и выворачивались наизнанку, схлопывались и открывались снова. Натянув на голову капюшон, Нестрибайло пересек брусчатку и увидел, что вход в парк перекрыт почему-то милицейской машиной и вдоль ограды тянется цепь мрачных ментов в блестящих от мороси плащах.

Если бы Нюх был большой доброй псиной и шел сейчас рядом с хозяином, потряхивая намокшей от дождя «шубой», Нестрибайло непременно опустился бы на корточки, потрепал дружка по холке и поцеловал в холодный черный нос. «Ай да Сашка!» – сказал Нестрибайло сам себе и потихоньку, вроде бы невзначай, влился в небольшую толпу, скандалившую с милицейским чином у закрытых ворот.

Толпу в основном составляли шахматисты, каждое воскресенье проводившие в обществе коллег под кровом паркового павильона. Были здесь и несколько спортивных бабушек, и пара пацанов со скейтами (струйки воды стекали по козырькам их кепок, надетых задом наперед). Все хором спрашивали и требовали ответа: почему в воскресный день вход в парк, излюбленное место отдыха горожан, прегражден сотрудниками милиции?

Милицейский чин ссылался на приказ, отданный начальством, и рекомендовал обратиться с вопросом к кому-нибудь другому: к районному депутату, например. Или в приемную мэра. Или в небесную канцелярию. Ни шахматистов, ни бабушек такой ответ не устраивал, и только пацаны, пошептавшись, смылись куда-то вместе со скейтами: возможно, пошли в ближайший гастроном испытывать удачу на игровых автоматах.

Толпа то редела, то пополнялась новыми удивленными гражданами. Нестрибайло прошелся взад-вперед, приметил сержанта, печального, как забытый под дождем мяч, подобрался к нему бочком-бочком и предложил закурить.

Увы, сержант ничего не знал. Нестрибайло славился умением вытягивать информацию из любых фигурантов – но сержант при всем желании не мог ему помочь. Он скорбел о загубленном воскресенье и молча ненавидел начальство: чтобы выяснить это, не стоило заводить разговор. Хватало одного взгляда на лицо под серой фуражкой.