как о привычном и общеизвестном. Но, по-видимому, в то время он существовал только как обычай, ни в какой мере не узаконенный и основывавшийся на общем представлении о том, что в присутствии священных изображений нечестиво проливать кровь или проявлять неумеренную жестокость. Вмешательство же законодательства в жизнь фамилии начинается лишь с середины II в. Тогда было запрещено убийство раба господином, который должен был отвечать за него, как за убийство чужого раба, уничтожены эргастулы, запрещено вечно держать раба в оковах. Право убежища, предоставлявшееся рабам у императорских статуй, было узаконено, и магистратам вменялось в обязанность разбирать претензии рабов и в случае, если эти претензии будут найдены обоснованными, принудительно продавать рабов другому господину.
При этом власть господина над рабом, составлявшая основу рабовладельческого строя, формально признавалась непоколебленной, а вводившиеся ограничения представлялись как некие исключения, имевшие целью пользу самих рабовладельцев. Вот как пишет, например, Гай: «Рабы находятся под властью господ. Эта власть присуща праву, общему для всех народов, ибо у всех племен равным образом можем мы наблюдать, что господа имеют право жизни и смерти в отношении рабов, и то, что приобретает раб, есть приобретение господина. Но в настоящее время ни римским гражданам, ни каким-либо другим людям, находящимся под властью римского народа, не дозволяется чрезмерно и беспричинно свирепствовать против своих рабов, ибо, по постановлению императора Антонина, тот, кто без причины убьет своего раба, отвечает точно так же, как тот, кто убьет чужого раба. Но по постановлению того же принцепса обуздывается и излишняя суровость господ. Ведь будучи запрошен некоторыми президами провинций[506] о тех рабах, которые прибегают к алтарям богов или статуям принцепсов, он предписал, чтобы, если жестокость господ покажется им непереносимой, господа принуждались бы к продаже своих рабов. Оба эти постановления справедливы: мы не должны злоупотреблять нашим правом; по таким же соображениям и расточителям запрещается распоряжаться их имуществом» (Гай. Институции, I, 52—53). Самый рескрипт Антонина Пия на имя проконсула Бетики гласил: «Власть господ над их рабами должна оставаться непоколебленной, и ни у одного человека не должно отниматься его право. Но в интересах господ не отказывать в защите против жестокости, голода или нетерпимых несправедливостей тем, которые справедливо умоляют (о помощи). Поэтому расследуй жалобы тех из фамилии Юлия Сабина, которые прибегли к статуям, и, если ты узнаешь, что они были в более тяжелом положении, чем это справедливо, или подверглись постыдным оскорблениям, прикажи продать их так, чтобы они не возвращались под власть Сабина. Если кто воспользуется моим постановлением в целях обмана, пусть знает, что преступление будет мною наказано более сурово». В рескрипте на имя некоего Алфия Юлия Антонин Пий писал: «Рабов следует удерживать в повиновении не только властью, но и умеренностью и предоставлением им достаточного содержания и справедливостью (требуемых) работ. Поэтому и сам ты должен заботиться о рабах и справедливо и умеренно обходиться с ними... Если окажется, что тебе не под силу затраты (на содержание рабов) или что ты осуществляешь свое господство с ужасной жестокостью, то светлейший муж, проконсул обязан заранее принять меры, чтобы против тебя не поднялся мятеж, и моим именем принудить тебя их продать». Ульпиан, перечисляя обязанности префекта города, пишет, что префект города должен, между прочим, выслушивать жалобы рабов, прибегающих к статуям, и поясняет, что речь идет не о рабах, обвиняющих господ (чего рабам, по словам Ульпиана, нельзя позволять ни в коем случае), но о рабах, почтительно излагающих префекту города свои жалобы на жестокое обращение, которому они подвергаются, голод, принуждение к непристойному образу жизни» (Ульпиан. Дигесты, I, 12, 1, 1 и 8). (Штаерман Е. М. Кризис рабовладельческого строя в Западных провинциях Римской империи. М., 1957. С.78—80).
Обострение социальных противоречий и подготовка общего кризиса империи
Однако смягчение формы эксплуатации вовсе не означало понижения нормы, т. е. степени эксплуатации. Наоборот, чем более углублялся кризис рабовладельческого хозяйства, тем сильнее проявлялось стремление рабовладельцев усилить эксплуатацию. В эпоху расцвета рабства бытовое и правовое положение рабов было, как мы знаем, чрезвычайно тяжелым. Раб являлся вещью, его сил и здоровья не щадили, с ним обходились хуже, чем с рабочим скотом. Но так как рабов было много, то количество прибавочного продукта, которое падало на долю каждого из них, было относительно невелико. «Городская фамилия» рабовладельца, в сущности, ничего не делала и вела паразитическое существование. Даже рабы, занятые производительным трудом, работали спустя рукава, ленились, старались всеми способами увильнуть от работы, и поэтому интенсивность их труда была очень низка.
Положение стало меняться в эпоху империи. Число рабов сокращалось, а количество нетрудовых элементов среди свободного населения увеличивалось. Намечался серьезный кризис рабочей силы. Этот кризис происходил на фоне общего упадка производительных сил центральных районов империи, больше всего истощенных в предшествующий период. Этим были вызваны попытки рабовладельцев поднять производительность труда рабов и колонов.
Поэтому на протяжении первых двух столетий империи положение трудящихся масс неуклонно ухудшалось. Если, с одной стороны, рабы частично переводились на оброк и превращались в псевдоколонов, если улучшалось их правовое положение, то, с другой стороны, общий материальный уровень их жизни понижался (за исключением той небольшой категории рабов, которым удавалось с помощью личных сбережений выкупиться на свободу). Мелкие арендаторы разорялись и шли к полному закабалению.
Сюда присоединялись гнет имперского аппарата, увеличение армии, рост налогов, злоупотребления чиновников и проч. Будучи выражением общего кризиса рабовладельческой системы, эти политические явления в свою очередь влияли на экономику, углубляя кризис.
Кризис вызывал обострение социальных противоречий. В то время как на одном общественном полюсе происходила концентрация земельных богатств в руках императора, сенаторской знати, богатых вольноотпущенников, высшего чиновничества, в то время как росло благосостояние верхней прослойки городского населения провинций, — в это же самое время на другом полюсе происходила концентрация нищеты. Рабы, колоны, мелкие торговцы и ремесленники медленно, но неуклонно катились в пропасть разорения и голода. Росло их отчаяние, чувство ненависти к богачам, чиновникам, к римскому государству вообще.
Это был длительный процесс, растянувшийся на два столетия. Кризис подготовлялся медленно и незримо, в самых недрах римского общества. Но зато когда он принял открытую форму, он разразился тем неожиданнее и ужаснее.
Когда мы говорим о внутренних явлениях, происходивших в рабовладельческом обществе, в особенности о явлениях кризисных, мы не должны забывать об одной важной особенности всякого общества, основанного на рабстве: об окружавшей его «варварской» периферии. Это варварское окружение в период возникновения и развития рабовладельческой системы являлось одной из важнейших предпосылок ее существования, поскольку главный контингент рабов вербовался
