что ей два ста без десятка.
– Плясать-де еще может, – заметил цыган. Но Офимья что-то не в духе и не слушается мужа.
Тогда последний прибегает к более действительному средству – кнуту. Старуха быстро вскочила и начала делать, сколько умела, карикатурные прыжки: то упадет на пол, то снова вскочит и немилосердно стучит своими сапогами вкаданс скачкам мужа, распорядившегося уже насчет музыки. Наконец умаялась, упала в последний раз, и брюхан прочел тут же над усопшей приличную торжеству речь, что «баба-де уважительная была, работящая, а вишь, и померла, желанная моя, касатка моя, раскрасавица ты эдакая», и что в груди его сил и духу начинает, при общем взрыве хохота зрителей, реветь во всю избу. Потом берет с полки свечу и осматривает усопшую: развернул ее головной убор, из-под которого мгновенно выставляется клинообразная черная бородка – причина страшного взрыва смеха, преимущественно с полатей и лавок. Но верх восторга публики произвело то мгновение, когда старуха, как бы нечаянно, подожгла кудельную бороду мужа и этим фейерверком возбудила истинный фурор: у многих девушек от смеху появились на глазах слезы, старику на полатях поперхнулось, и он сильно закашлял, во всех углах слышались восклицания, оканчиваемые новым взрывом:
– О, чтоб вас разорвало!.. Уморили со смеху, балясники!.. колика взяла!..
Долго еще после представления чихало, сморкалось и кашляло общество, пока наконец не успокоилось и одна, побойчее прочих, девушка не загорланила во все горло песню: «Выйду ль я на реченьку, посмотрю на быструю!» Пляски пошли живее, среди избы толкается уже множество пар, между ними показались даже и парни. Много пропели песен, участники почти уже все переплясались, и вот, будто снова на подкрепление, явилась новая, самая большая орава ряженых, которая потешает неприхотливых зрителей разными шутками и прибаутками.
Между этими шутками наибольшим уважением пользуется следующий диалог, вроде театрального представления, разыгрываемого обыкновенно барскими лакеями. Разговаривают двое; один одет барином, другой – рваным лакеем. Разговор этот везде почти один и тот же:
Барин: Афонька Новой!
Афонька: Чего, Барин Голой?
Б: Много ли вас у нас?
А: Один только я, сударь.
Б: Стой, не расходись: я буду поверять, – всякого в ремесло какое назначать, в Питер на выучку посылать. Отчего ты, мошенник, бежал?
А: Вашу милость за волосы подержал.
Б: Я бы тебя простил, а может, и наградил: в острог бы тебя посадил.
А: Я, сударь, не знал, а то бы еще дальше забежал.
Б: Где ж ты это время проживал?
А: Да все в вашей новокупленной деревне – в сарае пролежал.
Б: А, так ты и новокупленную деревню мою знаешь? Скажи-ко, брат, каково крестьяне мои живут?
А: Хорошо живут, барин: у семи дворов один топор.
Б: Как же они, мошенник, дрова-то рубят?
А: Один рубит, а семеро в трубы трубят. А вот хлеб у них, барин, хорош уродился.
Б: А каков в самом деле?
А: Колос от колосу не слыхать девичья голосу, копна от копны на день езды, а как тише поедешь, так и два дни проедешь.
Б: Что они с ним сделали?
А: А взяли собрали: истолкли да и поставили под печной столб просушить. Да несчастьицо, сударь, повстречалось.
Б: Какое?
А: Были у них две кошки блудливы, пролили лоханку, хлеб-то и подмочили.
Б: Что же они с ним сделали? неужто так и бросили?
А: Нет, барин! они сварили пиво, да такое чудесное, что если вам его стакан поднести да сзади четвертинным поленом оплести, так будет плести.
Вот и театр доморощенный, но монолог этот смешил девок до хохоту, а на почтенных лицах вызывал лишь легкую улыбку, да и то в деревнях, что называлось прежде, вольных, т. е. у крестьян государственных.
Затем, по данному знаку, заиграла музыка, ряженые пустились в пляс. Кто побойчее, выделывал ногами такие антраша и так высоко, что судья с полатей вынужденным нашелся заметить следующее:
– Ты, сударь, ваше благородье, не оченно больно ногами-то дрыгай, а то, слышь, запутаешься в бороде да меня вниз стащишь, тогда берегись: осрамлю, как пойду сам плясать.
– А чьи это ребята? – спросил он тихо, наклонивши вниз голову под полати.
– Говорят, вожеровские, – отвечал один голос из толпы ребят, – Андрюха – повар и Матвей – кучер: господа-то, знать, в Безине на менинах (именинах).
Но вот и эти актеры убрались восвояси. Было два часа за полночь. Девушки немедленно составили круг, в котором приняли участие все, бывшие в избе, даже старик слез с полатей и пристал к хороводу. Начали хоронить золото, заплетать плетень и завертели сеянием проса. После того изба мало-помалу начала пустеть, ребятишки давно уже убрались с полатей.
Наконец в избе все смолкло, кроме грудного ребенка, но и тот вскоре угомонился, и только изредка раздавался скрип его люльки, качаемой ногой сонной матери, да чириканье сверчка за печкой.
Грибовник
В самой дальней глуши одной из отдаленных и глухих северных губерний наших, в двухстах верстах от губернского города, завалился бедный городок, разжалованный екатерининским учреждением о губерниях в посады, – посад Парфентьев.
Городком с надолбами, чесноком, рвами и палисадом начал он свое существование еще в те древние времена, когда славянорусское племя пробиралось на север лесами и среди их и инородческого племени меря устраивало свою новую жизнь и начинало ее не совсем красно и привольно. До сих пор еще по горе, на которой стоит нынешний каменный собор, можно судить об удачном выборе твердыни, за которою отстаивали свое право на оседлое житье древние пришельцы с юго-запада, и отстояли столь удачно, что память о меря осталась только в названии реки, протекающей под горою. Зовется река Неей; принимает в себя невдалеке: Сомбас, Вохтому, Кужбал, Ружбал, Монзу и т. п., но принимает также и Чернушку, оправдывающую свое название только по внешнему виду, но не по достоинству воды, чистота и вкус которой обратили на себя внимание путешествовавшего государя Александра Павловича. Кругом посада, еще в 80-х годах XIX столетия называвшегося «бывым городом», самое ничтожное число селений сохранило непонятные инородческие звания – громадное же большинство их свидетельствует о силе натиска и распространения русского племени. Кто первым выбрал место и застроился – имя того первого и сохраняется до сих пор в названиях деревень, обложивших посад в великом множестве. Вот с поля на поле Лошково и Свателово; вот Трифоново, Нечаево, Савино, Федюнино да и Федюшино, Ефимово, Семеново, Павлово, Еремейцово, Сидоровское и т. д. до бесконечности: все по именам первых выселенцев. Только в верховьях реки, в самой глуши лесов, и удалось удержаться названиям по языку
