Для губернатора не прошла бесследно его возня с машинами и деталями в музее. В нем постепенно развился некоторый интерес к сложным машинам, приборам. Было у него даже своеобразное уважение, род зависти, к людям, мастерски справлявшимся с механизмами, действие которых казалось ему загадочным.
— «Буря наклонов»! Звучит это достаточно многообещающе. Но если у нас с вами есть еще время для подобной беседы, объясните мне все проще.
Профессору Крылову постоянно приходилось объяснять сложные физические явления студентам, иногда корреспондентам газет и радиовещания, экскурсантам, посещавшим Институт имени Петрова. Правитель острова, которому грозила близкая гибель, был его слушателем второй раз. Глаза губернатора горели таким желанием понять профессора, во всем его облике было что-то, так напоминавшее исполнительного подчиненного, стремящегося ничего не упустить из слов начальника, что Крылов решил разъяснить положение как можно точнее и проще. От этого, он считал, должна зависеть решительность действий губернатора.
— Представьте себе, — начал Крылов, — что мы неравномерным слоем какой-то сравнительно твердой, но хрупкой массы покрыли большой комок, ведущий себя не совсем спокойно: сжимающийся, расширяющийся, чрезмерно разогревающийся в местах скопления в нем радиоактивных элементов, стремящийся кое-где выплеснуть наружу расплавленное содержимое. Наружная кора будет в разных местах вести себя по-разному — растягиваться, сжиматься, трескаться. Конечно, это еще не земной шар, а только условная модель, нарочно созданная для большей наглядности. В наружной коре до появления трещины должны происходить смещения масс, опускающихся, вздымающихся, наклоняющихся под разными углами. Тонкими приборами мы заранее можем определить изменение наклона поверхности нашего шара-модели раньше, чем появится серьезный дефект. Вам это понятно? Представляете?
Губернатор передернул плечами, словно ему вдруг стало очень холодно.
— Достаточно отчетливо, господин Крылов. Пожалуй, даже чересчур отчетливо, принимая во внимание наше собственное положение.
— Нечто подобное происходит иногда в земной коре, — продолжал Крылов. — Кроме резких движений, в ней совершаются и очень медленные, вызываемые постепенной деформацией более глубоких слоев. Когда силы, вызывающие деформацию, достигают предела, происходит разрядка очага — землетрясение. И снова затем наступает покой.
Наклон земной поверхности меняется перед землетрясением. Это уже сравнительно давно установлено советскими учеными, и в этом нет никаких сомнений. Сейчас землетрясение настолько близко, что наклон меняется с катастрофической быстротой. Такое состояние носит название «бури наклонов».
Качество наших приборов позволило уловить «бурю наклонов» своевременно. Сегодня же вы и вое ваши подчиненные должны оповестить население о грядущей катастрофе. Остров должен быть покинут. Каждая человеческая жизнь, погибшая во время землетрясения, будет на вашей совести… В ход надо пустить все: радио, экстренные выпуски газеты, специальных гонцов, самолеты — словом, все, что есть в вашем распоряжении, если вы хотите спасти жителей Метры… Вы лучше меня знаете, как следует провести оповещение.
Губернатор так ударил себя кулаком в грудь, что звякнули его бесчисленные ордена.
— Неужели вы сомневаетесь, что жизнь моих людей для меня дороже всего на свете?! Сегодня же на Мегре будет объявлено угрожающее положение. Я приношу вам глубочайшую благодарность… Мчусь на свой пост.
Крепко пожав руки Крылова и Гребнева, губернатор торопливо покинул станцию.
— В город! Со скоростью ветра! — приказал губернатор, сев в автомобиль.
Дома он вызвал к себе старого, как будто покрытого мохом чиновника.
Беседа длилась недолго. Чиновник вышел из кабинета губернатора, слегка покачиваясь, словно пьяный. Он тяжело опустился на первый попавшийся стул. А потом поплелся дальше, недовольно фыркая и ероша обеими руками волосы на лице и голове. У стальной дверки шкафа, едва заметной на фоне стены, он остановился. Оглянувшись по сторонам, открыл шкаф и достал из него небольшой тяжелый ящик. Спустившись во двор, чиновник жестом подозвал шофера, курившего у машины.
— Установишь эту шкатулочку у основания насыпи, защищающей дорогу на сейсмическую станцию от заливания болотной водой. Откроешь этот замок, а потом повернешь выключатель. И да спасут тебя силы небесные, если ты не успеешь удрать…
Оставшись вдвоем в шахте сейсмической станции, Гребнев и Крылов несколько минут молчали. Равномерно капала вода со свода, щелкали контакты метронома.
— Как все здесь не похоже на то, что на нас надвигается буря, более страшная, чем все океанские бури! — вздохнув, сказал Крылов.
— А все-таки он авантюрист и разбойник… Ванг говорил, что для него важнее всего спасти свои богатства, — думая о своем, произнес Гребнев.
Крылов сразу понял, о ком речь идет.
— Но ведь он, кроме того, губернатор. Как бы там ни было, он отвечает за жизнь населения. Да и с землетрясением шутки плохи, тянуть с эвакуацией он не решится — сам может сломать шею. Впрочем, если он попытается как-то обмануть нас, мы завтра сами сумеем найти способы оповестить население о том, что приближается катастрофа. Время, хотя и считанное, у нас есть.
Пленники Синей скалы
Осветив карманным фонариком контрольную рейку на дамбе, Лay вздрогнул; уровень воды поднялся на восемь делений. Значит, поток воды, хлынувший из болота, вероятно уже успел превратить Синюю скалу, на которой стояла сейсмическая станция, в остров. Можно ли еще успеть добраться до нее? Можно ли предупредить ее обитателей об опасности?
В густом ночном тумане, висевшем над болотом, потонули деревья на берегу, дорога. Но для уроженца Мегры, знавшего каждую тропку, эта влажная мгла не была страшна. Лау уверенно продвигался вперед. Туман был таким густым, что юноше казалось, что, загребая руками, как при плавании, двигаться несколько легче.
Для Лау постройка станции «Мегра» стала новым его рождением. До этого он был только сыном рыбака Су-Тэна и сам ловил бы рыбу до старости, если бы в один прекрасный день не познакомился с чёртом Дненом, властителем душ всех утонувших в море. Банг открыл перед Лау новый мир — мир науки, техники. Заглянув туда сквозь узкую щель, Лау уже не мог оторваться от чудесного зрелища, начавшего медленно разворачиваться перед его очарованными глазами.
Благодаря покровительству Банга Лау к концу постройки сейсмической станции приобрел знания техника по приборам. Но мечтой его было учиться дальше, сделаться таким же всеведущим, как его учитель. День исчезновения Банга стал днем глубокого траура для Лау. Тяжкие мысли приходили ему в голову при одном взгляде на станцию. Но юноша знал, что на станции остались друзья Банга. К тему же Гребнев всегда относился к Лау очень по-дружески. А начальник Гребнева — Крылов казался Лау уже совершенно необыкновенным, исключительным человеком. Лау даже боялся заикнуться при нем, что хочет поговорить с ним, поделиться с ним своими мечтами. По ночам, засыпая, он думал о том что, даже, рискуя жизнью, с радостью спас бы Банга, Крылова, Гребнева, если бы им грозило что-нибудь. И тогда, быть может, для него началась бы новая, прекрасная жизнь… Но вот теперь, когда в глубине земли просыпаются страшные силы, бедный Лау ничем не может помочь ни Гребневу, ни Крылову. Разве только умереть вместе с ними… О директоре сейсмической станции Лау почти никогда не вспоминал, считая его какой-то бездушной принадлежностью сложного оборудования.
