Читаем без скачивания Правда жизни - Грэм Джойс

И вот однажды вечером в воскресенье, после службы в церкви спиритуалистов, в дом были приглашены две прихожанки. Фрэнку тоже разрешили присутствовать. Спиритуалисты продолжали говорить, что его ждет блестящее будущее, и нисколько не винили его в ослаблении контакта. Наоборот, считалось, что его присутствие только помогает.

Фрэнк, который играл в спальне с картинками из сигаретных пачек, без особой охоты спустился на зов. Пока маленькое общество рассаживалось за столом в гостиной, Ина задернула занавески, зажгла свечу и набросила на электрическую лампу шелковую косынку, чтобы свет не был таким ярким. Когда и она уселась за стол, ее сестра взяла за руки соседок слева и справа. Фрэнка тоже включили в цепь.

Эвелин председательствовала не потому, что была опытнее или облечена большими полномочиями, чем другие, а просто потому, что кто-то должен был взять на себя труд обратиться к Потустороннему. Фрэнк уже заметил, насколько по-разному приходящие в дом спиритуалисты разговаривают с мертвыми. Одни держались церемонно, говорили похоронным голосом, другие употребляли старинные слова – «перст», «глас», третьи, напротив, пересыпали речь шуточками, вставляли молодежные словечки и на первый взгляд не выказывали никакого почтения.

Большелицая и крупноносая Эвелин тяготела и к церемонности, и к архаике. Она уронила голову – точь-в-точь как миссис Конни Гумберт.

– Возлюбленный! – вскрикнула она слегка Дрожащим голосом. – В духе любви обращаемся к тебе. Приди в дом наш. Отверзаем тебе души наши. Явись же в сиянии любви.

Ничего не происходило. Фрэнк перевел взгляд с тети Эвелин на тетю Ину, но та, сдвинув брови, щурилась сквозь очки в черепаховой оправе на сестру. Миссис Тюл и миссис Штакет из церкви спиритуалистов состроили такие мины, что Фрэнк чуть не фыркнул. Он-то знал, в чем дело.

– Откройся нам, возлюбленный! Посети нас в одеждах любви. Вопрошаем: влечет ли тебя что прочь от нас, препятствует ли что внять гласу любви нашей? Ответь же, молим тебя.

Никакого ответа. Тетя Эвелин хотя бы не прикидывается, что беседует с духами, отметил про себя Фрэнк. Он вспомнил, как мать говорила ему, что миссис Гумберт притворяется.

Лампа погасла и снова зажглась. Четыре дамы, сидевшие за столом, осязаемо напряглись. Они вдруг так разволновались, что Фрэнк как будто даже почувствовал особый запах, струившийся от них, словно они надушились.

– Явился ли ты? – вопросила Эвелин.

– Спроси еще раз, – прошептала Ина. – Я ощущаю присутствие.

– С нами ли ты, возлюбленный? Тишина. Жалко, что мама уехала, подумал

Фрэнк. Она-то сеансов не боялась, а вот эти чудные дамы сгорбились над столом в ужасе и одновременно восторге. С ней ему было уютнее – она могла объяснить, что происходит на этих сборищах, и потом посмеяться над ними. Он вспомнил, как Кэсси смеется. Свет снова мигнул, и Фрэнк почувствовал, как по цепи сомкнутых рук прошла дрожь.

– Я слышу имя, – решительно заявила Эвелин – Оно до меня доносится.

Дамы, раскрыв рты, в ожидании пожирали ее полными слез глазами.

– Имя – Руфь. Кто-нибудь знает некую Руфь?

Миссис Тюл покачала головой, но миссис Штакет сказала, что знает молодую женщину по имени Руфь, которая живет на ее улице в доме напротив.

– Спроси, что может мешать духам, – предложила Ина.

– Я слышу что-то еще. Что-то о… Вот. Дитя. Скажите Руфи, что у нее будет ребенок.

Фрэнк наморщил нос.

– И вот еще, – взволнованно сказала Эвелин. – Я слышу… Слышу… Я слышу… «Прах мой стерегите».

Фрэнк почесал колено. Лампочка погасла, на этот раз окончательно. Дамы разинули рты и уставились друг на друга в тусклом свете свечей.

18

Из-за Кэсси в Рэвенскрейге начались «разброд и шатания». Так сказал видный ученый и известный анархист Перегрин Фик в частном разговоре с Бити через несколько недель после того, как Кэсси поселилась в коммуне. Фик, багроволицый политический попутчик, с бровями, похожими на струящееся шампанское, и гривой длинных белоснежных волос, пригласил Бити в свою комнату поговорить. Он был владельцем Рэвенскрейга, правда лишь номинальным, поскольку считал собственность воровством и провозгласил, что дом принадлежит всем, кто в нем живет. Документы на право падения и договоры о коммунальных услугах оставались оформленными на его имя только по чистой случайности, позволившей ему когда-то унаследовать Рэвенскрейг от богатых родителей Он преподавал философию в Бэллиол-колледже Оксфордского университета, где у него были апартаменты, в которых он останавливался, уезжая из Рэвенскрейга. Известность Фика в научных кругах была столь широка, что он часто был востребован в Париже – там его ждала квартира на время весенних наездов, так же как и во Флоренции, где фамильная тосканская вилла нередко оказывалась полезной для уединения летом, когда он работал над очередной книгой. Все эти дополнительные владения пригодились, когда потребовалось где-то поселить его детей и их матерей, съехавших из Рэвенскрейга после какого-то спора, который разгорелся вскоре после приезда Кэсси и о котором никому не рассказывалось.

– Что вы имеете в виду – «разброд и шатания»? – спросила Бити. – Хотите сказать, что все мужчины не прочь с ней переспать?

У Фика была привычка при обсуждении трудных тем с членами коммуны делать вид, что он изучает какой-нибудь из толстых фолиантов, от которых ломились его полки.

– Все мужчины и, насколько я могу судить, кое-кто из женщин.

– Это и есть разброд и шатания?

Он наконец поставил книгу на полку:

– Бити! Все бросили работу!

– А-а! – протянула Бити. – Так, значит, ничего нового не произошло.

Фик улыбнулся. Бити заговорила о том, что не принято было обсуждать вслух.

– Я говорю о научной работе.

– Ну да, она важнее.

– Скажите вашей сестре, чтобы… чтобы она…

– Перри, что она такого сделала? Все постоянно к ней пристают – вот в чем беда. У всех в доме только одно на уме – как бы перепихнуться, и началось это задолго до того, как появилась Кэс-си. Не удивлюсь, если узнаю, что вы сами к ней подъезжали.

Фик слегка покраснел. Видно было, что его задело.

– Бити, милая, с каких пор вы стали такой циничной, такой войнственной? Когда вы только приехали, вы были восхитительны, чисты, открыты новым идеям. А теперь вы заразились реакционным духом. Что случилось?

– Решительный диалектик – не реакционер.

– Вот как! Моей же монетой мне платите! Вы прелесть, Бити, ну просто прелесть.

– Они бесятся, оттого что она ни с кем из них не хочет лечь в постель. Да, она моя сестра. Захочет – долго ждать себя не заставит. А не захочет – не ляжет. Сама за себя решит. Она современная женщина.

– Как и вы, дорогая Бити, не правда ли?

– Да, как и я. Только еще современнее.

Фик взглянул на наручные часы. Он был уже в движении.

– Мне пора в Бэллиол. Юные нежные души зовут.

– К вечеру вернетесь, на собрание коммуны?

– Сожалею, но мне придется остаться в Бэллиоле. Я уверен, что вы и без меня справитесь.

Фик, не мешкая, сел в свой сверкающий «форд» и был таков. Знает ведь, думала Бити, знает, что на собрании их ждет черт знает что.

К ней подошла Кэсси, в шортах и блузке, узлом завязанной на животе, – она старалась не пропустить бабьего лета. Осень в том году затянулась, октябрь выдался необычно теплый. Бити советовала ей не терять времени – летом, мол, в Рэвенс-крейге совсем неплохо, а вот наступит зима, туго придется.

– Ну что, уехал? – спросила Кэсси. – Я стараюсь ему на глаза не попадаться, а то он так и норовит меня пощупать.

– Правильно делаешь, – мрачно сказала Бити. После того как Бити поселилась в Рэвенскрейге, ей тоже пришлось научиться проворно утанцо-вывать от похотливых объятий Перегрина Фика. И Бернарду тоже. Первые полгода, а то и дольше, Бити исполняла пируэты, кружилась, отплясывала шимми и польку, чтобы увернуться от протянутых к ней рук. Ухаживания льстили ей, она совсем не была наивной, но ей доставало трезвости ума, чтобы не обращать на них внимания. Она даже смеялась над этим с Бернардом. Они говорили обо всем. Сексуальная свобода была тесно связана с анархистскими взглядами и экономическим эгалитаризмом Фика, поэтому нельзя было сказать, что в этом вопросе он исповедовал одно, а делал другое. Но однажды он подкрался к Бити сзади, застав ее в состоянии предменструального бешенства, и тут она показала зубки, бросив ему в лицо несколько пикантных словечек. Фик уполз и с тех пор больше ей не надоедал, кроме тех случаев, когда он, по его словам, просто умер бы без дружеских объятий, – тут Бити уступала ему, как и все в доме.

Трудно было разобраться, чем руководствуются жители Рэвенскрейга в своей жизни. Да, на кухне к стене был пришпилен листок с правилами, но существовал еще и неписаный кодекс поведения. Не было сомнений в том, что свободная любовь здесь – норма. Когда в коммуне поселились Бити и Бернард, там жили еще три пары и две одинокие женщины, и Бити понадобилось две недели, чтобы понять, кто с кем живет. Путаница усиливалась еще и тем, что эти «кто и с кем» не обязательно были мужем и женой, а если и были, то по ночам могли тем не менее ходить на сторону. Но и после того как ей удалось постичь все эти хитросплетения, не исключалось, что кто-нибудь подберется сзади, когда ты поглощена мытьем посуды или на корточках оттираешь грязь с пола. А подкатиться вполне могли как мужчина, так и женщина.