По Сфер-Аркту в город Лионесс спустилась кавалькада из двадцати рыцарей с оруженосцами. Во главе, выпрямившись в седле, как заправский кавалерист, ехал герцог Карфилиот — светлокожий, с курчавыми черными волосами, подстриженными под горшок, и тонкими, правильными, но несколько строгими чертами лица — за исключением рта, подобавшего скорее сентиментальному поэту.
Во дворе Арсенала отряд остановился. Карфилиот спешился, и его скакуна увели два конюха в сиреневых с зеленым ливреях Хайдиона. Свита герцога также спешилась и выстроилась у него за спиной.
Король Казмир снизошел с верхней террасы и пересек двор. Герцог Карфилиот отвесил традиционный поклон, и прочие прибывшие последовали его примеру.
«Добро пожаловать! — провозгласил Казмир. — Добро пожаловать в Хайдион!»
«Ваше гостеприимство для меня — большая честь», — отозвался Карфилиот уверенным звучным голосом, достаточно выразительным, но лишенным характерного тембра.
«Позвольте представить моего сенешаля, сэра Мунго. Он проведет вас в апартаменты. Закуски уже приготовлены; когда вы отдохнете, мы сможем непринужденно побеседовать на террасе».
Через час Карфилиот вышел на террасу. Он переоделся в серый шелковый плащ в черную полоску, черные рейтузы и черные туфли — необычный наряд, подчеркивавший его и так уже бросающуюся в глаза внешность.
Король ждал его у балюстрады. Карфилиот приблизился и поклонился: «Ваше величество, меня радует посещение Хайдиона. Это самый роскошный дворец на Старейших островах! Отсюда открывается несравненный вид на город и море».
Казмир ответствовал с царственной благосклонностью: «Надеюсь, вы посетили нас не в последний раз. В конце концов, мы почти соседи».
«Именно так! — подтвердил Карфилиот. — К сожалению, меня обременяют трудности, как правило, не позволяющие мне покидать замок — проблемы, неизвестные в счастливом Лионессе».
Казмир поднял брови: «Проблемы? Их у нас более чем достаточно. У меня столько же проблем, сколько тройсов живет в Тройсинете».
Карфилиот вежливо рассмеялся: «В свое время мы могли бы выразить друг другу соболезнования».
«С удовольствием поменялся бы с вами своими проблемами».
«Мои разбойники, головорезы и мятежные бароны — в обмен на вашу блокаду побережья? По-моему, такой обмен не принес бы облегчение никому из нас».
«В качестве дополнительной приманки вы могли бы прибавить тысячу своих ска».
«Рад был бы это сделать, если бы ска были моими. Почему-то они не трогают Южную Ульфляндию, хотя в Северной грабят повсеместно».
Два герольда протрубили высокий благозвучный клич, объявляя о появлении королевы Соллас и вереницы ее фрейлин.
Казмир и Карфилиот повернулись, чтобы приветствовать ее. Король представил своего гостя. Соллас ответила на комплименты Карфилиота нежным взглядом, каковой герцог благополучно проигнорировал.
Шло время. Король Казмир начинал беспокоиться. Он все чаще поглядывал через плечо в сторону дворца. Наконец он пробормотал пару слов на ухо лакею; прошло минут пять.
Герольды снова подняли горны и протрубили приветственный сигнал. На террасу — так, словно ее кто-то подтолкнул сзади — выбежала, чуть не споткнувшись, принцесса Сульдрун; в тени у нее за спиной на мгновение показалось искаженное нервной гримасой лицо леди Дездеи.
Сульдрун приблизилась к столу, лицо ее окаменело. Длинное розовое платье из мягкой материи плотно облегало ее фигуру; из-под круглой белой шапочки на плечи спускались волнистые золотистые локоны.
За неуклонно замедлявшей шаг принцессой следовали Лия и Твиссани. Сульдрун остановилась и повернула голову к морю, скользнув глазами по фигуре Карфилиота. К ней подошел стюард с подносом; принцесса и фрейлины взяли по бокалу вина, после чего скромно отошли в сторону и стали тихо переговариваться.
Нахмурившись, король Казмир наблюдал за дочерью; в конце концов он подозвал сенешаля: «Сообщите принцессе, что мы хотели бы оказаться в ее обществе».
Сэр Мунго доставил сообщение. Сульдрун слушала его, опустив уголки губ. Она слегка вздохнула, пересекла террасу, остановилась перед отцом и сделала мрачный реверанс.
Сэр Мунго звучно провозгласил: «Принцесса Сульдрун, имею честь представить вам герцога Фода Карфилиота, владетеля долины Эвандера!»
Сульдрун опустила голову. Карфилиот с улыбкой поклонился и поцеловал ей руку. Выпрямляясь, он заглянул ей в лицо и сказал: «Слухи о красоте и грации принцессы Сульдрун преодолели горные кряжи и достигли Тинцин-Фюраля. Я опасался, что рассказчики преувеличивали, но теперь вижу, что они ни в чем не ошибались».
«Надеюсь, вы не слишком доверяете слухам, — бесцветным тоном отозвалась Сульдрун. — Уверена, что они не доставили бы мне ни малейшего удовольствия».
Казмир нахмурился и живо пригнулся над столом, но Карфилиот успел спросить: «Как же так? Почему?»
Сульдрун отвела глаза, чтобы не смотреть на отца: «Меня заставляют быть не такой, какой я хочу быть».
«Вам не льстит восхищение мужчин?»
«Я не совершила ничего достойного восхищения».
«То же самое могли бы сказать пышная роза или многогранный сапфир».
«Я не цветок и не украшение — у меня своя собственная жизнь».
«В красоте нет ничего неблагородного, — весомо произнес король Казмир. — Это дар, уготованный немногим. Разве кто-нибудь — даже принцесса Сульдрун — предпочел бы уродство?»
Сульдрун хотела сказать: «Прежде всего я предпочла бы находиться где-нибудь в другом месте». Но она благоразумно промолчала и сжала губы.
«Красота — любопытнейшее свойство! — заявил Карфилиот. — Кто был первым поэтом? Наверняка тот, кто изобрел понятие красоты».
Казмир пожал плечами и поднес к губам бокал из полупрозрачного красновато-лилового стекла.
Карфилиот продолжал, мелодично и непринужденно: «В нашем ужасном и чудесном мире охваченного страстью поэта, стремящегося найти идеал красоты, почти неизбежно ждет разочарование».
Сульдрун переплела пальцы и принялась изучать их кончики.
Карфилиот спросил: «Кажется, вы не согласны?»
«Охваченный страстью поэт может быть очень скучным собеседником».
Карфилиот хлопнул себя по лбу с выражением притворного негодования: «Вы бессердечны, как богиня Диана! Разве у вас не вызовет симпатию страстный поэт — несчастный, опьяненный лунным светом искатель приключений?»
«Скорее всего нет. По меньшей мере, он показался бы мне чрезмерно сентиментальным и сосредоточенным на собственной персоне. Надо полагать, римский император Нерон, распевавший гимны, пока его город горел до тла, был такого рода „страстным поэтом“».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
