Тем временем от всей Центральной Африки на полу остается почти ровный кружок сантиметров пятидесяти в диаметре. Я нарочно обрабатываю его вдоль по окружности, чтобы на последнем этапе не потерять из виду Ивана. Краем глаза я замечаю, что тот делает шаг в мою сторону и правую руку опускает в карман пиджака.
Две секунды — и розового пятна на паркете больше не существует.
Я резко разворачиваюсь лицом к приближающемуся секьюрити и вырубаю свой агрегат. Но к розетке мой «Элан» по-прежнему подключен и я как бы невзначай держу палец у кнопки. Хотя шлифовальный диск внешне выглядит безобидно, его максимальная скорость — четыре тысячи оборотов в минуту. Любую человеческую голову он превращает в череп в одно касание. Если что, заранее извини меня, Ваня из Кунгура Пермской области. Ничего личного: у тебя своя работа, а у меня — своя.
Иван достает руку из кармана.
Я еще не вижу, что у него в горсти.
«Не жди, мочи его!» — кричит невидимый ангел Рафаил.
«Стой, не трогай его!» — кричит невидимый ангел Мисаил.
Вот он, момент истины. Мой указательный палец застывает над кнопкой. Секунды делаются вязкими, словно нагретый асфальт.
Что это? Уфф!
«Рафа, ну ты и дура-а-а-ак», — облегченно вздыхает Мисаил.
«Лучше перебдеть, чем недобдеть», — вяло откликается Рафаил.
В руке у Ивана — не стальная удавка, не капроновая леска и не полиэтиленовый пакет. Всего-навсего две лиловые купюры.
— Все, Ион, спасибо, выручил, — говорит он. — А то у нас главный, понимаешь, из-за этого хренова пролитого вина всех уже раком поставил. Наши терли-терли паркет — и по нулям, а потом, слава Богу, тебя увидели в окно с этой штуковиной…
Я взваливаю «Элан» на плечо и беру одну бумажку из двух.
— Тысячи много, Ваня, — говорю я. — Пятьсот в самый раз. Техника-то казенная, а работы всего на пятнадцать минут.
15.30–16.00
Интервью корреспонденту журнала Der Spiegel
— Ты чего, с дуба рухнул? — Я ухватил Вову-интеллигента за плечо и развернул лицом к себе. Его галстук удачно намотался вокруг правой кисти моей руки. — Что значит — я отец?
Чисто теоретически я мог бы за несколько месяцев помрачения перетрахать весь кордебалет Большого театра вместе со сборной России по художественной гимнастике. И если бы я еще при этом имел глупость не предохраняться, то в положенный срок где-нибудь у кого-нибудь могут, вероятно, обозначиться побочные маленькие Кораблевы. Но чтобы за столь небольшой промежуток времени дитя успело и зачаться, и созреть, и родиться, и выглядеть сейчас, как двенадцатилетнее, его мамаша должна быть невероятным чернобыльским мутантом. Даже по пьяному делу я все-таки не настолько неразборчив в связях. Более того: процентов на 80 я вообще примерный муж и образцовый семьянин. Профессия обязывает.
— Вы ведь объявили, Денис Анатольевич… — полузадушенный умник в испуге выпучил на меня глаза. — Сами же, Денис Анато…
— При каких обстоятельствах я объявил? Подробности! — Я чуть ослабил удавку, чтобы вернуть Вове право вдоха-выдоха. — И смотри, ничего не упусти. Представь себе, что я сегодня немножко упал с кровати и кое-какие детали забыл, временно… или, может, я просто тебя проверяю… Ну, излагай, не тяни резину!
Вова, задышав свободнее, принялся торопливо излагать. По мере его рассказа обиженная слива в моей башке замедлила свой темп. Признаться, я ожидал гораздо худшего. История оказалась не криминальной и даже почти не бросающей тень на моральный облик главы российского государства, но до крайности несуразной.
Около месяца назад к нам залетал то ли по делам ЮНЕСКО, то ли по делам МАГАТЭ, то ли просто чтобы развеяться экс-президент США Уильям Джефферсон Клинтон: он сделал остановку в Москве по дороге из Сеула в Страсбург. Как и подобает хлебосольному хозяину, я закатил в честь всеобщего друга Билла неслабый банкет во Владимирском зале БКД, а после мы с моим гостем вышли слегка проветриться на Красную площадь — благо апрель стоял теплый.
Встречала нас, естественно, толпа москвичей с букетами и воздушными шариками. Примерно на одну четверть пипл состоял из проверенных и перепроверенных передовых ткачих-поварих, а на три четверти — из штатных сотрудников и сотрудниц Главного Управления Охраны. Каким макаром в эту отборную массовку сумели внедриться мамаша Славика и ее отпрыск, я понятия не имею. Но они внедрились. И в ту минуту, когда самый знаменитый бабник западного полушария отпускал дежурные комплименты красоте российских женщин, мамаша сумела протиснуться в первый ряд и на хорошем английском прокричала экс-президенту о том, что толстый Славик — как раз-таки его, Клинтона, внебрачный сынок.
Дальше, судя по Вовиному рассказу, начался форменный Голливуд. Бывший президент США изменился в лице, обхватил руками седую голову и простонал: «Ноу, сорри, мэм, итс импосибл!» После чего в беседу вступил я, а вернее, не столько я, сколько забродивший внутри меня коктейль из виски-водки-и-бог-знает-чего-еще-там. Потому-то я вдруг решил оригинальным способом уберечь Билла от конфуза. И заодно продемонстрировать ему широту русской натуры. «Не ори, женщина, — обратился я к этой аферистке. — Не травмируй хорошего человека. Если уж тебе приспичило, запиши своего жирдяя на меня. Считай, что типа я его родитель…»
— Так прямо и сказал? — опечалился я.
— Слово в слово, — заверил меня очкастый Вова. — Официальная стенограмма не велась, но там, на площади, снимали операторы пяти мировых телекомпаний, в том числе Си-Эн-Эн. Сюжет прошел в мировом эфире и в блогах, отпереться уже невозможно.
— А Славик не удивился, что теперь его папа — это я?
— Нисколько, — вздохнул Вова. — Мамочка его, как мы потом докопались, все время меняла версии. Каждый раз вбрасывала идею покруче. В пять мальчик узнал, что папаша был гонщиком и разбился на болиде во время «Формулы-1». В семь лет мамочка все переиграла, и теперь он был подводником, погибшим в схватке с гигантским кальмаром. В десять Славику по секрету сообщили, что отец его был космонавтом и взорвался вместе с астероидом, спасая Землю… Ну а в одиннадцать появился папа-Клинтон.
Я мысленно прикинул, что президент России так-сяк вписывается в этот звездно-героический ряд. Теперь бы еще придумать, куда девать спонтанного сыночка? Боюсь, он повис на мне, как гиря. До его совершеннолетия придется расплачиваться за импровизацию. Одно утешает: по крайней мере Билла я умыл роскошно.
— Ты не помнишь выражение его лица, когда я выступил с тем заявлением, ну там, на Красной площади? — спросил я у Вовы, отпуская его галстук. — Надеюсь, лицо было достаточно глупым?
— Очумелым, факт, — подтвердил Вова. — Как будто мистер Клинтон муху проглотил и никак не может выплюнуть.
То-то же, подумал я. Мы, русские, горазды на экспромты — не то что расчетливые янки. Случись эта фигня со мной в Вашингтоне, Биллу бы и в голову не пришло меня защитить таким лихим способом. Хотя уж с его-то репутацией поздняк метаться: можно брать на себя ответственность за любой сексуальный теракт в любой точке земного шара, и нация опять отпустит тебе грехи… Нет, пацана-то я прокормлю, чего там, копейки. Хотя для его же блага полезней было бы, наоборот, кормить его пореже.
Я вспомнил, с какой скоростью мальчишка уминал колобки, и подумал, что в России он обречен умереть от ожирения: теперь-то никто не решится обозвать его пузаном, тумбой или бочкой. Раз уж все общественные организации страны стояли перед ним на цырлах, то в школе и подавно не найдется дураков ссориться с президентским сыном. А значит, стимулов сбросить вес у него здесь не будет. Все, голубчик, никаких больше колобков.
— Вот что, Вова, — сказал я очкастому интеллигенту. — Бросай на фиг все прочие дела и немедленно займись этой парочкой. Как я понял, эта мамаша знает английский? Ну и чудненько. Значит, не будем держать такого ценного специалиста в Москве. Организуй ей синекуру в российской миссии ООН, и чтобы завтра они со пацаном уже летели в Нью-Йорк. Обзови Славика, например, послом мира. У штатников тоже ведь была когда-то, еще при Рейгане, такая послица мира: пионерка с бюстом — Саманта Фокс, кажется. А мы чем хуже? Пусть наш парень учится в местной школе, общается с ребятами, рассказывает про какие-нибудь там наши великие достижения.
И пусть его там хорошенько подразнят, прибавил я про себя. Для его же пользы. Пусть он увидит, что даже в Америке самые толстые — самые большие лузеры. Что вес там набирают только безработные ниггеры, которые сидят на пособии, тоннами жрут хот-доги и в тысячный раз тупо зырят по ящику «Не грози Южному Централу». А те, которые богатые и успешные, бегают трусцой и едят овощи.
