Читаем без скачивания Ниже бездны, выше облаков - Елена Шолохова

Жанка хмыкнула:

– Не будь дурой.

Внезапно возня затихла, и все расступились. Жанка потащила меня за собой:

– Пошли, а то твоя нервная подружка запалит, что мы не участвуем. Ещё скажет, что мы против всех.

Я поплелась за Корчагиной, еле переставляя ноги и страшась даже смотреть в сторону Димы.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Потом перевернулся на спину и приподнялся на локте. На нас смотрел исподлобья тяжёлым немигающим взглядом. Глаза, прежде синие, потемнели и будто налились свинцом. Лицо сделалось мертвенно бледным, и, может, поэтому глаза, тёмные брови, губы выглядели на контрасте нереально яркими. Он мне и такой, встрёпанный, избитый, казался безумно красивым, настолько красивым, что аж смотреть больно.

Но, главное, Дима был цел. Хотя досталось ему изрядно. Волосы, мокрые от снега, торчали во все стороны. Ворот рубашки разорван. На скуле ссадина. Из разбитой губы сочилась кровь и алыми бусинами падала на снег.

Запевалова приблизилась к Диме и спросила насмешливо:

– Ну, как тебе в нашем детском садике, не скучно? А то смотри, мы тебя можем так развлекать хоть каждый день. Это чтобы жизнь пресной не казалась.

– Как бы развлекалка не сломалась.

– О-о! Мы зубки скалим. Что, пилюли от борзоты не подействовали? Добавку прописать? Чтобы научился уважать общество. А то смотри, договоришься. Знаешь ведь, если ты плюнешь в общество – оно утрётся, а вот если общество плюнет в тебя – ты потонешь.

– Как-нибудь всплыву, да и общества я тут не наблюдаю. Только стадо тупых хомячков и злобную, тупую су…

Он не успел договорить – Запевалова вспыхнула, и Айрамов, как по сигналу, нанёс Диме ужасающий удар ногой. Я взвизгнула и тотчас получила тычок в спину от Корчагиной. Дима обмяк, лежал несколько секунд без чувств, но, едва начал приходить в себя, Запевалова дала команду пацанам приподнять его. Диму поставили, не на ноги, а на колени, не давая ни встать, ни упасть. Зубков схватил его сзади за волосы и запрокинул ему голову. Запевалова подошла к нему вплотную, он дёрнулся, но его удержали.

– Всплывёшь, говоришь. Сейчас проверим, – и смачно плюнула ему прямо в лицо!

Я ахнула, и Корчагина снова пихнула меня в бок.

Дима опять дёрнулся и тут же сморщился: Айрамов, гад, заломил ему руку.

– А теперь каждый должен в него плюнуть, – безоговорочным тоном приказала Женька.

Я онемела. У Запеваловой больная фантазия! У неё же крышу совсем снесло! Но никто даже не удивился. Без слов подходили по одному и плевали ему в лицо! В его лицо! Такое красивое, что дух захватывало! А они все, все преспокойно плевали, будто это урна или… не знаю что ещё… А он только отворачивался, крепко зажмурившись.

Сердце бешено колотилось. Меня всю трясло. Не верилось, что всё это безумие происходит на самом деле.

Вот уже плюнула последняя, Корчагина, и отошла, и все выжидающе уставились на меня. Но я не могла и с места сдвинуться. Только мотала головой и беззвучно рыдала.

– Плюнь в него, – сурово велела Запевалова.

– Тань, давай, – просительно промямлил Бородин, подонок, подталкивая меня в спину.

– Ну! – голос Запеваловой сделался жёстким и требовательным. И смотрела она на меня с нескрываемой угрозой.

И тут я прямо физически, кожей почувствовала, как вокруг меня сгущаются враждебность и ненависть. Те, кто стоял в стороне, стали медленно приближаться, словно сжимая меня в круг. Какие у них были лица! Какие глаза! Внезапно я осознала, что, если сейчас не плюну, как все, мне настанет конец. И не завтра, не когда-нибудь, а прямо сейчас, тут же, на месте. Они меня не убьют, разумеется, но точно знаю: того, что со мной сделают, я попросту не переживу. И я сломалась. Я плюнула! Глядя ему в глаза. В синие, невозможно прекрасные глаза. Потому что, когда подошла я, он не отвернулся, не зажмурился. Смотрел на меня в упор, не мигая. И пусть плюнула не так, как они, да у меня и во рту-то пересохло, но это всё равно было так ужасно! Такая невыносимая пытка…

После этого его отпустили, и он медленно осел в снег.

На обратном пути Запевалова буркнула:

– Кто Расходникову губу разбил?

– Я, – признался Айрамов. – По привычке.

– По привычке, – передразнила его Женька. – Говорила же, лицо не трогать! Вот если что всплывёт, хотя я и сомневаюсь, конечно, что Расходников побежит жаловаться кому-нибудь, но на всякий случай знай: вы дрались вдвоём. Никого другого не было. Ясно?

Айрамов кивнул.

– Надеюсь, ума у всех хватило ничего не снимать на телефон?

Все промолчали. Про «не снимать на телефон» она повторяет перед каждой разборкой. Мол, все придурки именно так и палятся.

Запевалова успокоилась, и все сразу ожили, принялись болтать, как ни в чём не бывало. Я же не помню, как шла. Наверное, у меня был шок. Дороги не видела – перед глазами так и стоял Димин пристальный, немигающий взгляд.

Хотелось упасть, разрыдаться и умереть. Ненавижу всех, а ещё больше себя ненавижу. Бородин подлез ко мне, предложил проводить домой, поднести сумку, а то, сказал, вид у меня нездоровый.

– Никогда ко мне больше не подходи, ненавижу тебя! – зашипела я на него.

Потом развернулась и пошла обратно, к ракушкам.

– Ты куда? – хором окликнули меня Запевалова и Бородин.

– Телефон потеряла, – соврала я.

– Не нравится мне всё это, – донеслось до меня недовольное брюзжание Запеваловой, но мне было всё равно.

Сначала я бежала, потом, за несколько метров от места, где издевались над Димой, замедлила шаг. Он всё ещё был там, сидел на снегу, опершись спиной на стену гаража. Меня заметил, но сразу же отвернулся и закрыл глаза, будто уснул.

Я боязливо приблизилась к нему. Остановилась шагах в трёх. Он не пошелохнулся. Лицо уже вытер – на волосах, щеках, ресницах медленно таяли крохотные островки снега. Шапка валялась в стороне, куртка распахнута. Кровь из губы уже не шла, но на светло-синей рубашке алело огромное пятно. И на снегу там и тут виднелись кровавые следы.

– Прости, – только и придумала что сказать.

Он не ответил, не повернул голову. Да что там – ни один мускул не дрогнул на его лице, похожем теперь на удивительное изваяние.

– Помочь тебе? – спросила я, но он опять промолчал и глаз не открыл.

Впервые я сумела заговорить с ним по-человечески, несмотря на сумасшедшее волнение, пережитый ужас и невообразимый стыд. И пусть он не отвечал, зато я могла находиться с ним рядом, любоваться им вволю. На меня нахлынула такая щемящая нежность, что, не выдержав, я расплакалась. В нём всё замечательно! Всё совершенно! Я старалась запечатлеть каждую его чёрточку: изгиб бровей, крохотный шрамик на скуле, такие манящие губы… Я вдруг смутилась и быстро отвела взгляд.

Потом увидела пятнышко запёкшейся крови у него на подбородке. Достала платок, робко протянула ему. Но Дима резко отпрянул, оттолкнул мою руку и сказал:

– Не смей меня касаться. Пошла вон отсюда.

– Я не хотела, прости, – взмолилась я, всхлипывая.

– Не хотела, – он передразнил, скривился, будто усмехнулся, а потом добавил очень зло: – Не хотела, а сделала. За это я и презираю тебя больше, чем их всех. Они хотя бы знали, что делали. И делали, что хотели. Они считали, что правы. А ты так не думала, но всё равно делала. Ты себя предала. Ты хуже всех.

– Ты не понимаешь! – воскликнула я отчаянно, срываясь на плач.

Хотелось оправдаться, но Дима и слушать не стал. Он с трудом поднялся и, пошатываясь и прихрамывая, побрёл прочь, а мне запретил даже близко к нему подходить.

Я, просто не в силах куда-то идти, опустилась на колени там, где недавно был он, где снег ещё хранил его следы. Сколько я просидела в этом чёртовом переулке, не знаю. Сначала рыдала громко, в голос, не стесняясь и не замечая ничего вокруг. Хотела только одного: чтобы он вернулся. Потом плакала тихо, чуть слышно, но всё равно никак не могла остановиться. Потом в кармане завибрировало. Я решила, что мама меня потеряла. Достала телефон – не мой. Димин! Я совсем про него забыла. Звонила Анита. Меня взяла злость, и я сбросила. Пусть хоть недолго, да попереживает, наверняка она тоже не любит, когда её звонки сбрасывают. Минуту спустя от неё пришла эсэмэска: «Дима, ты офигел?» А ещё минут через пять: «Да пошёл ты!» Мне стало неловко, будто я влезла в чужую личную жизнь. Да и почему будто? Так оно и было, потому что я не удержалась и прочитала все его сообщения, половина из которых была от Аниты, а половина – от Мегафона. У Димы была простая модель Nokia. Лопырёв бы непременно скорчил физиономию: «Фу-у, шняга!» А мне было в удовольствие даже просто держать телефон в руках, зная, что он – Димин. «Зато завтра будет повод подойти к нему. Отдам телефон, а заодно попытаюсь объяснить ему всё», – сказала я сама себе.

Когда пришла домой, мама уже потеряла меня и всерьёз волновалась.

– Ты где была? Я уж и не знала, что подумать! Ты почему не позвонила? И почему у тебя телефон отключён? Я чуть с ума не сошла!