Кульминация сей драмы произошла вскоре, когда Чжан устроил собрание с участием двух премьер-министров, Кашага и всех своих чиновников. Едва собрание началось, он объявил, что они собрались, чтобы обсудить вхождение тибетской армии в состав НОАК. Для Лукхангвы это было уже слишком. Он открыто заявил, что такая идея неприемлема. Не имеет значения, что это условие записано в "Соглашении из семнадцати пунктов". Условия соглашения столько раз нарушались китайцами, что данный документ потерял всякий смысл. Немыслимо, сказал он, чтобы тибетская армия изменила своей присяге в пользу НОАК.
Чжан выслушал это спокойно. "В таком случае, — сказал он, — мы начнем ни с чего иного, как заменим тибетский флаг на китайский". "Его сорвут и сожгут, как только вы это сделаете, — ответил Лукхангва, — а вы окажетесь в глупом положении". Он продолжал говорить, что абсурдно ожидать, чтобы тибетцы имели дружественные отношения с китайцами, нарушившими целостность Тибета. "Вы уже проломили человеку голову, — сказал он, — и эта рана еще не зажила. Слишком быстро вы хотите, чтобы он стал вашим другом". На этом Чжан пулей вылетел с собрания. Через три дня должно было состояться следующее.
Естественно, я не присутствовал на этих собраниях, но меня информировали обо всем, что там происходило. И было похоже на то, что мне придется участвовать в этом более активно, если положение не улучшится.
Собрание состоялось, как было запланировано, через три дня. На этот раз председательствовал другой генерал, Фан Мин. Он начал с высказывания, что, без сомнения, Лукхангва желает принести свои извинения за последнее выступление. Лукхангва сразу же поправил его. Он не имел ни малейшего намерения извиняться. Он настаивал на том, что уже сказал, и добавил, что считает своим прямым долгом давать китайцам полную информацию о точке зрения тибетцев. Народ встревожен присутствием такого множества китайских солдат. Кроме того, он обеспокоен тем, что провинция Чамдо не возвращена под управление центрального правительства, и нет никаких признаков, чтобы где-либо в Тибете НОАК собиралась возвращаться в Китай. Если были бы приняты предложения, касающиеся тибетской армии, то, несомненно, последовали бы волнения.
Фан Мин был вне себя от ярости. Он обвинил Лукхангву в сговоре с иностранными империалистами и сказал, что потребует, чтобы Далай Лама освободил его от занимаемой должности. Лукхангва ответил, что если его попросит Далай Лама, то он с радостью расстанется не только со своим постом, но и с жизнью. Это привело в замешательство все собрание, которое на том и закончилось.
Вскоре я получил письменный доклад, в котором китайцы утверждали как неоспоримый факт, что Лукхангва является империалистическим реакционером, который не хочет улучшения отношений между Китаем и Тибетом, и просили удалить его с поста. Мне передали также устное предложение Кашага, в котором выражалось мнение, что, вероятно, было бы лучше, если я попросил бы премьер-министров уйти в отставку. Это очень огорчило меня. Оба они проявили такую преданность и убежденность, такую честность и искренность, такую любовь к народу, которому они служили!
Когда примерно через день они пришли ко мне, чтобы подать в отставку, в глазах у них были слезы. Я тоже не мог сдержать слез. Но я понимал, что если я не смирюсь с этой ситуацией, то их жизнь будет в опасности. Поэтому с тяжелым сердцем я принял их отставку, сознавая, что должен, насколько это возможно, стремиться улучшить отношения с китайцами, с которыми мне теперь предстояло иметь дело непосредственно. Впервые я понял истинный смысл слов "принудить угрозами".
Примерно в то же время в Лхасу прибыл Панчен Лама. К своему несчастью, он был возведен в это звание при активном участии китайцев и только теперь направлялся в монастырь Ташилхунпо, чтобы занять там свое законное место. Когда он прибыл из провинции Амдо, вместе с ним явилось одно большое подразделение китайских войск (его "личная охрана"), а также семья и наставники.
Вскоре после прибытия молодого Панчен Ламы я принял его в официальной обстановке, а затем мы встретились неофициально за завтраком в Потале. Помню, с ним был очень бесцеремонный китайский офицер безопасности, который пытался войти, когда мы находились наедине. Моя собственная (церемониальная) личная охрана бросилась остановить его, в результате чего инцидент едва не закончился трагически: этот человек был вооружен.
В конце концов мне удалось провести некоторое время наедине с Панчен Ламой, и он произвел на меня впечатление очень честного и заслуживающего доверие молодого человека. Будучи на три года младше меня и не обладая положением, дающим власть, он сохранял простодушное выражение лица и был удивительно счастливым и приятным человеком. Я чувствовал к нему большое расположение. Оба мы еще не знали, какая трагическая жизнь предстоит ему.
Вскоре после визита Панчен Ламы меня снова пригласили в монастырь Татхага Ринпоче, где я очень тщательно и скрупулезно выполнял 15-часовую церемонию освящения "ступы" (памятника), посвященного моему гуру. Я чувствовал глубокую печаль, когда простерся перед ней во весь рост. После этого я совершил поход в горы и по окрестностям, чтобы отвлечься от тягот нашего бедственного положения.
Во время посещения монастыря мне показали кусок черепа Татхага Ринпоче, который сохранился после кремации. На нем ясно был виден отпечаток тибетской буквы, соответствующей его божеству-хранителю. Действительно, этот мистический феномен довольно обычен среди высоких лам. Когда таким образом обжигают кости, на них обнаруживаются буквы или изображения. Бывают случаи, как у моего предшественника, когда такие отпечатки наблюдаются на самом теле.
После вынужденной отставки Лукхангвы и Лобсана Таши ранней весной 1952 года последовал период тревожного перемирия с китайскими властями. Я использовал этот случай для создания Комитета по реформе, который я задумал еще во время поездки в Дромо больше года назад. Один из моих главных замыслов состоял в учреждении независимой системы судебных органов.
Как я уже упоминал в связи со случаем с Ретингом Ринпоче, я ничего не мог сделать, когда был несовершеннолетним, для того, чтобы помочь людям, которые вступали в конфликт с правительством, хотя мне часто этого хотелось. Я помню, например, случай с человеком, который, работая в администрации, был уличен в припрятывании золотого порошка, предназначенного для использования в создании икон "танка". Я наблюдал в свою подзорную трубу, как ему связали руки, посадили на мула задом наперед и изгнали из города. Это было традиционным наказанием за такие преступления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
