Читаем без скачивания Лихолетье Руси. Сбросить проклятое Иго! - Юрий Галинский

Княгиню будто ошеломили, так и застыла недвижимая, потом расплакалась. Наконец взяла себя в руки, обтерла слезы с лица, размазав румяны, тихо, но твердо сказала:

— Не делай сего, Константин Иванович. В чистом поле тебе не управиться с татарами. Много их, и все они лихие воины.

Князь нахмурился, встав с постели, отвернулся. Будто сговорились все! Не верят! Володимир не верит, она тоже… А сам он верит? Да, верит! Сомневался поначалу, а теперь верит. В удачу свою, в удаль свою. Наперекор всем верит. И еще потому решил идти, что крымчаков, гонящих на Тарусу, не так уж и много — дозорные поведали: одна Шуракальская орда. Остальные с ханом Тохтамышем на Москву направились. Конечно, он, князь тарусский, мог бы бросить свою землю и вместе с женой, детьми, ближними боярами и дружиной податься на север. Но не вправе он это сделать, оставить люд тарусский — горожан и сирот, что по его призыву пришли в Тарусу из других городов. Покинуть их, а самому бежать? Нет, так негоже!..

А другой голос шептал ему: «Безрассудство! Не устоять тебе против ордынцев. Не хочешь искать приюта у других князей, в других землях, уходи в леса…» Нет! Пускай он погибнет, но не уйдет с Тарусчины, не померившись силой с ордынцами!..

Константин Иванович так задумался, что забыл о жене. В опочивальне царила тягостная, томительная тишина, оплывая, гасли одна за другой выгоревшие свечи. Но вот князь словно очнулся, перевел взгляд на съежившуюся в ожидании Ольгу, сказал строго:

— С утра готовься к отъезду! — И быстрыми шагами покинул опочивальню.

Глава 23

На рассвете в Тарусу прискакали дозорные, следившие за крымцами. Им удалось ночью пробраться к стану Бека Хаджи, который расположился в тридцати верстах от города. Схваченный в полон шуракалец подтвердил, что орда идет на Тарусу и скоро будет под ее стенами. Тайная надежда, что крымцы свернут и направятся на Москву тем же путем, которым прошли все полчища Тохтамыша, растаяла. Отправив жену и детей в Рязань, князь Константин велел собрать Боярскую думу.

Просторную светлицу заполнили воеводы и ближние бояре, пришли игумен Никон и брат князя Владимир. Все были встревожены, угрюмы: знали уже, с какой вестью вернулись дозорные.

— Будем сражаться! — упрямо бросил князь тарусский. — Лучше смерть принять, нежели в неволе быть! Сразиться с ордынцами так, как отец наш, Иван Константиныч, брат наш старший и тыщи храбрых тарусцев на поле Куликовом.

— Верно сказал пресветлый князь наш Константин Иваныч! — поддержал его боярин Курной. — Я хоть с одной рукой, а тож буду биться за Тарусу. И всех зову!

Еще два боярина были за то, чтобы идти навстречу врагу. Остальные молчали. В тусклом свете, скупо пробивавшемся через слюдяные оконца, едва можно было различить хмурые, взволнованные лица собравшихся людей.

— Чего молчите, бояре? — Константин резко поднялся с кресла-трона, обвел всех пристальным взглядом. — В старину наши предки говорили: «Се сколь добро и сколь красно, ежели жити, братии, вкупе!» Так оно и сейчас!

— А я мыслю, что надо тебе, Константин Иваныч, со всей дружиной и ополчением подаваться на полночь! — раздался звонкий голос князя Владимира. — Так я раньше полагал, так и ныне считаю. Еще вчера о том говорил тебе, княже… — И, помолчав, с упреком добавил: — И о том, что в Тарусу пригнал гонец от князя Володимира Серпуховского, надо бы тебе Думе сказать. А уж коль промолчал, то не обессудь, я поведаю!

Князь Константин побледнел от гнева, стукнул кулаком по подлокотнику трона, закричал:

— Не твоего ума дело! Нишкни!..

Но Владимир, что впервые на людях пошел против старшего брата, не стал молчать:

— Коль уж начал, поведаю! Зовет князь Серпуховский нас в Волок Ламский, бояре. Сбирает он там полки, чтобы выступить на ордынцев… — И, обращаясь к Константину, уже поспокойнее добавил: — Сам же ты, брат, сказал, что вкупе и добро, и красно быть. Вот и надобно нам идти в Волок. Тут же с малыми силами все утеряем: и землю отчую, и воинство, да и головы сложим зазря. А ежели вкупе с Серпуховским, все по-другому будет… — Он хотел еще что-то молвить, но старший снова резко оборвал его:

— Не в наш род ты удался, Володимир!

Тот лишь сердито сверкнул на брата глазами и, чеканя каждое слово, произнес:

— За свою жизнь не опасаюсь. Ежели и погибну, некому по мне горевать, нет у меня ни жены, ни чад. В битвах, что сражался, не из последних был. Только присказку никогда не забываю: «Плетью обуха не перешибешь». Потому и говорю: не управиться нам одним с ордынцами!.. — заключил он, тяжело опускаясь на лавку.

В светлице снова воцарилась гнетущая тишина. Но ненадолго.

— Видит Господь: верно молвит брат твой, светлый княже, — послышался звучный бас игумена Никона. — Молод Володимир, но мудр, аки старец, проживший век. Не можно допустить избиения человечей — чад Божиих. Святые угодники к миру людей призывали, сердца свои не ярить. А кесари мирские не слушают гласа Всевышнего, в суете губят род человечий… — Он тяжело вздохнул и продолжал: — Да что об сем говорить, аки повелось уж так на Божьем свете. Мыслю я тож: не надо в малолюдстве против безбожной орды идти. По лесам и топям следует схорониться. И не токмо женам, старцам и чадам, а ратникам и тебе, княже, и боярам твоим. Всем!..

Большинство бояр и воевод поддержало Владимира и игумена. Но это не облагоразумило Тарусского, он продолжал настаивать на своем.

— Князь я ваш или нет?! — грозно возгласил он и, отметая все возражения, сказал: — В чистом поле будем с крымцами биться. Коль не сможем землю свою от врагов отстоять, то не жить нам на ней! Наказываю воинство поднимать, завтра выступаем!

Часть вторая

ЗА ОТЧИЗНУ

Глава 1

Лето шло к концу. Тяжелыми колосьями налилась в поле рожь. На огороде краснела ботва свеклы, тускло-зеленым поблескивали шары капусты. Гоны выходили в поле спозаранку и работали дотемна. Радовались переселенцы — будет чем наполнить закрома. Жизнь на новом месте понемногу стала налаживаться: срубили избы, построили сараи, хоть временами и было голодно, но, увы, так уж водится в крестьянском житье-бытье. У жены Антипки Степаниды родился мальчик, его назвали Егорушкой в память о дяде, что, спасаясь от княжьей расправы, пропал много лет назад. А Любаша вовсе заневестилась — налилась, похорошела, только голубые с зеленым ободком глаза ее слишком уж часто грустинкой стали заволакиваться. Скучно без подружек, без дружка суженого…

«В самую пору девку замуж выдавать, — не раз неспокойно думалось старому Гону. — Уродило щедро — будет что к приданому добавить. Да вот за кого?..»

Как-то старик поделился об этом с младшим сыном Фролом. Они шли с косами на плечах по мокрому от ночной росы полю. Солнце уже взошло, но густой туман не рассеивался. В своих длинных белых рубахах они, казалось, плыли в серо-белесой мгле, окутывающей землю. Фрол замедлил шаги, повернув к отцу пригожее русобородое лицо, ухмыльнулся.

— Эко дело, в девках не останется, — беззаботно ответил он. — Соберем хлеб, осмотримся. Не одни же мы тут. Мыслю, поблизости не только волки водятся. Да и на будущий год не опоздает, ей ведь семнадцати нетути.

— Не то скипится, не то рассыплется! — недовольно буркнул старик, который не любил неопределенности; всю остальную дорогу прошагали молча. Так и дошли до своей межи старый Гон и Фрол, вели хозяйство сообща. Туман поредел, стал подниматься кверху. В поле завиднелись фигуры мужиков и баб. Слышались людские голоса, щебетание птиц из леса.

— Пора и нам, все косят уже, — пробуя пальцем, хорошо ли заточена коса, нарушил молчание Фрол.

— А твои где? — захватив в руку несколько колосков ржи, строго спросил отец.

— Настя Ивасика кормит, вместе с Сенькой сейчас идут.

— Так нельзя, Фролко. Надоть раньше выходить в поле. Ныне каждый час дорог, осыплется зерно — наплачемся.

— Видишь, тятя, говорил я, что не можно ждать Ильина дня, тут це Таруса. Так все за грех мои слова посчитали. А ведь истинно надо было за неделю до него начать. Не гнали бы теперь душу! — нахмурился Фрол и, широко размахивая косой, пошел по меже.

— Надоть, надоть… — пробурчал под нос старый Гон. — Надоть так, как деды делали! — добавил он уже громко и зашагал следом.

— А вона и наши бегут, — заметив Сеньку и Любашу, подмигнул отцу Фрол.

— Не дюже бегут…

«Злющ стал, не подступишься. То не так, се не так. Ворчит весь час…» — сердито повел плечами сын.

Запыхавшись, прибежала и Настя с Ивасиком на руках. На загорелом лице карие глаза блестят. Улыбнулась мужу, бросила настороженный взгляд на свекра. Схватив деревянные грабли, стала быстро сгребать скошенную рожь. Сенька и Любаша вязали снопы.

«Не баба — молонья! — невольно любуясь шустрой снохой, думал старый Гон. — Пока Любка раз обернется, она три. Повезло Фролке…»