Учитывая все обстоятельства, ранение действительно было незначительное, по крайней мере, если верить врачу скорой помощи, который поставил диагноз. Он даже отказался занавесить кабинку, стараясь держаться подальше от разъяренной Софи. Медсестра уже вызвала охрану.
Софи понимала их реакцию. В конце концов, она угрожала убить санитарку с бейджем «Стажер Лоуэнн», и будь у Софи под рукой ножницы, она, вероятно, выполнила бы свою угрозу. Стажер «Любительница резать», не церемонясь, избавила Софи от красивой блузки. О, нет! Она разрезала блузку ножницами, а у Софи не хватило сил ее остановить. Когда Софи попыталась протестовать, санитарка высокомерно усмехнулась и продолжила кромсать тонкий шелк.
Блузка, расстегнутая во время стрельбы, избежала разрушительного воздействия пули, но теперь она превратилась в лохмотья. Ее красивая-красивая блузка от Dolce&Gabbana была уничтожена. Софи, конечно, понимала, что любить что-то так, как она любит эту блузку, глупо и даже попахивает сумасшествием. Но в то же время она знала, что на самом деле любит не столько саму блузку, сколько то, что она собой символизирует. Это была последняя вещь, которую она купила на деньги, подаренные отцом на день рождения. До того как у Софи проснулась совесть, она успела пару раз поносить эту блузку, и поскольку та потеряла статус новой покупки, Софи без проблем продолжала ее носить. Запретив себе принимать от отца деньги для покупки таких экстравагантных подарков, Софи сомневалась, что когда-нибудь снова позволит себе купить нечто такое же роскошное. Все деньги, которые удавалось сэкономить из ее мизерной зарплаты, шли на благотворительность. Потому что так было нужно. Софи не могла сказать точно, почему была так на этом помешана. Может, она каялась за воображаемые грехи отца, а может, в такой патетической форме она пыталась справиться с переменами в образе жизни.
Как только медсестра и стажер оставили Софи в покое, она села, свесив ноги с кровати. Несмотря на сделанный ей укол обезболивающего она чувствовала пульсирующую боль. Софи вздрогнула, схватилась за простыни по обе стороны от себя, чтобы не скатиться вниз. С поста медсестры, расположенного в холле внизу, доносились громкие голоса. Спорили мужчины. Наверное, врачи и сотрудники службы безопасности никак не могли договориться, кому придется иметь с ней дело.
Софи чувствовала себя немного неловко из-за сцены, которую закатила, и знала, что для них она была настоящей занозой в заднице. Но потом посмотрела вниз, увидела ошметки, в которые превратилась блузка, вспомнила самодовольный вид санитарки и опять впала в бешенство.
Стажер Лоуэнн отодвинула в сторону занавеску — видимо, она вернулась, чтобы забрать остатки блузки. Выражение ее лица было отвратительным. Софи потребовалось около десяти секунд, чтобы выяснить, что представляет собой Лоуэнн. Она была одной из тех злющих на весь мир особ, которые чувствовали, что заслуживают лучшего. На всех вокруг она смотрела тяжелым презрительным взглядом. По подсчетам Софи, Лоуэнн было где-то под сорок, но ее налитые кровью глаза и нос с красными прожилками просто кричали о том, что ее печени все восемьдесят. Софи тошнило от тяжелого запаха слишком сладких духов санитарки, которые та, без сомнения, щедро выливала на себя, чтобы скрыть запах алкоголя, который добавляла в свои напитки во время перерывов.
— Я знаю, кто ты, — презрительно фыркнув, заявила Лоуэнн.
— Рада за вас. Теперь уйдите.
— Твоя фамилия не Саммерфилд. А Роуз. — Стажер Лоуэнн буквально выплюнула фамилию, будто это было самым грязным из всех слов. Она оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что никто не подслушивает, и продолжила: — Ты не можешь угрожать мне и выйти сухой из воды. Ты просто мусор. И знаешь что? Твой папаша за деньги готов под любого подставить свой зад, а раз ты его дочь, то ты такая же шлюха. — Не получив никакой реакции, Лоуэнн разозлилась еще больше. — Полиция тебя арестует. Я подам жалобу, — добавила она. — И тогда они должны будут арестовать тебя. — Все еще никакой реакции. Лоуэнн пришла в ярость. — Тебе лучше извиниться.
На это Софи отреагировала.
— Извиниться? Это была вещь от Dolce&Gabbana! — наехала на нее Софи. — Ga… bbana.
— Отлично. Я скажу полиции, что ты меня ударила. Это называется оскорбление действием.
— Нет, это называется ложь.
Агенты ФБР обладали одним замечательным качеством — они могли быть совершенно бесшумными, когда это было нужно. Лоуэнн обернулась и увидела Джека Макалистера, стоящего в шаге от нее.
Потом она снова повернулась к Софи:
— Мое слово против твоего.
На эти глупости у Джека просто не хватало терпения.
— Ты это слышал, Алек?
Только тогда Лоуэнн заметила значки и пушки.
— Я ничего такого не имела в виду… Эта сумасшедшая орала на меня, и мне показалось, что это ненормально. Да она угрожала убить меня ножницами! — добавила санитарка, бешено качая головой. — Скорее всего, она будет это отрицать, но так и было.
— Я не буду это отрицать. Я действительно угрожала убить вас. Дайте мне ножницы, и я это сделаю.
— Софи, ради Бога… — начал Алек.
— Видите? — закричала Лоуэнн. — Вы видите? Она орала на меня из-за тупой блузки.
— Это была блузка Dolce&Gabbana. Имейте хоть немного уважения.
— Она спятила.
Джек и Алек не сказали ни слова. Они просто уставились на женщину.
Лоуэнн сглотнула и, заикаясь, пролепетала:
— Я честно не собиралась лгать полиции. Но она меня напугала. Ужасно напугала. А я просто пыталась делать свою работу. У меня дел по горло, так что я лучше пойду. Есть и другие, более благодарные пациенты.
Она задвинула занавеску и, хлюпая носом, поспешила в холл. Мужчины подождали, пока Лоуэнн не исчезла за углом.
— Я схожу за Риган, — сказал Алек. — А ты составь Софи компанию.
Джек сделал шаг назад:
— Я туда не пойду. Схожу за твоей женой.
Алек отодвинул занавеску и подошел к кровати Софи.
— Тебе очень больно?
— Нет, не очень.
— Софи, мне очень жаль, что с тобой такое приключилось.
Ее растрогало сочувствие в его голосе, она подняла руку и сказала:
— Не будь сейчас таким милым. Я на грани, Алек, вот-вот разревусь.
Он улыбнулся ее драматизму.
— Тебе должно быть стыдно за себя. Ты довела санитарку до слез.
— Думаю, я смогу с этим жить.
— Похоже, мой напарник тебя боится.
Вот это ее взбодрило.
— Ты всегда знаешь, что нужно сказать.
— Я бы обнял тебя, погладил по спине и сказал бы, что все будет в порядке, но не хочу запачкаться кровью.
— Ты можешь выразить свою любовь, пристрелив для меня кое-кого.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
