Читаем без скачивания Портрет - Йен Пирс

Иногда я его испытываю, позволяю себе такую шалость - ставлю перед ним моральную дилемму и наблюдаю, как он выпутывается, - и все это под видом жажды наставлений. Что произошло бы, отче, если бы вам был известен ужасный грех, но знали бы о нем только вы? И вы знали бы, что вам никто, никто не поверит, даже если бы вы кому #8209;нибудь рассказали? Что вы сделали бы?

«Вам следует найти способ искупить этот грех», - ответил он.

Легче сказать, чем сделать, ответил я.

«Загляните в себя, - сказал он негромко. - Вы художник. Этот грех вызывает у вас гнев? Так вложите этот гнев в картину. Был ли этот грех совершен против кого #8209;то другого? Попытайтесь помочь им. Против вас? Так попытайтесь простить».

Но что, если простить невозможно?

«Тогда найдите способ, чтобы это стало возможным. Я часто убеждаюсь, что истинных грешников постигает судьба хуже, чем тех, кому они причинили страдания. Ну, как убийцы, получающие заслуженное воздаяние. Тогда простить бывает легче».

Он многому научил меня, добрый отче. За последний год или около того я привык очень на него полагаться. Его общество утешительно и помогло мне больше, чем он знает.

Вернитесь пораньше, прошу вас. Воздух похолодал, а это указывает на перемену погоды. Скоро налетит шторм, а это означает скверный свет и замедление работы. Мне необходимо все завершить, иначе окончание придется отложить на неделю. Впрочем, вам незачем принимать это близко к сердцу - попытаться уехать все равно уже поздно. Море слишком разыгралось, и в течение нескольких дней ни одна лодка не сможет доставить вас на материк.

Знаете, я провел бессонную ночь. Ничего необычного, собственно говоря, но она оказалась хуже обычной. Гораздо хуже. Я ворочался с боку на бок, потому что был зол. Не на вас вообще #8209;то, а на себя. Мной овладело жуткое чувство, что я допустил ошибку.

Мне следовало бы писать вас снаружи. И не просто потому, что свет лучше выявил бы ваш характер, но потому, что вам было бы не по себе. Внутри - вот ваша сфера. Гостиная, галерея, столовая, ресторан. Вы принадлежите интерьеру. Снаружи, на свежем воздухе, вы немного дрожите, становитесь чуть менее самоуверенным, чуть #8209;чуть растерянным. Даже испуганным.

Этот страх, понял я теперь, составная ваша часть и всегда был в вас, глубоко запрятанный под вашим непрерывным движением. Чего вы страшитесь? Не других людей - во всяком случае, никого из тех, с кем вы были знакомы до сих пор. Какого #8209;то обстоятельства, с которым, вы знаете, вам придется столкнуться в один прекрасный день, но которое пока еще не материализовалось. Быть может, намек из долгой недели в Гемпшире, когда я писал тот первый портрет. Ваш сын сидел у вас на коленях - такой прекрасный, такой любящий вы отец! - и уронил на стол бокал. Он разбился вдребезги, и десятки стеклянных осколков полетели через стол на пол. Звук, помню, был ошеломляющий. Он не просто разбился, а буквально взорвался. Очень к тому же дорогой бокал драгоценного хрусталя, подарок от родных вашей жены. Часть осколков запрыгала по столу в вашу сторону. И знаете, что я увидел?

Позвольте я вам расскажу. Вы подвинули вашего сына - обеими руками на его талии, - подвинули стремительно на несколько дюймов, отворачивая лицо. Но подвинули не в безопасную сторону, не от сверкающих, мерцающих осколков. А навстречу им. Вы повернули тельце вашего ребенка так, чтобы он послужил щитом. Нет, это был лишь миг, но я увидел, хотя тут же и забыл. Это же не могло быть правдой, не так ли?

Нет могло. Вы приготовились использовать тельце трехлетнего мальчика, чтобы защитить себя. Это была инстинктивная реакция, туннель, который внезапно открылся, допустив, чтобы лучик света упал на вашу душу. Движение, занявшее, быть может, долю секунды. А то и меньше, прежде чем туннель вновь закрылся. Смешок. Шуточка, добродушное утешение, чтобы мальчик не чувствовал себя виноватым - это же всего только бокал! Взъерошили ему волосы. Призван слуга, чтобы подмести осколки. Принесен другой бокал, мальчик отослан играть в саду после того, как было тщательно проверено, что в его одежде не застрял ни единый острый осколочек.

Никакой разницы это не составляет. Или все #8209;таки составляет? Почему мне кажется, что эту долю секунды не могут стереть часы, дни, года другого поведения? Почему эта доля секунды опровергает репутацию бесстрашного мужества и дерзновений, создававшуюся многими годами? Потому что это правда и потому, что ребенок ее тоже знает. Его наследство, полученное от вас, - этот миг. Все, что вне вашего контроля, пугает вас, вот почему вам необходимо контролировать всех и вся. Вот почему мне следовало писать вас снаружи. Тем более здесь, где нет ничего, кроме природы, а когда налетают бури, их неистовство лежит за пределами вашего воображения. Не бури картин, не многоцветные бури Тернера или благовоспитанные и дисциплинированные бури кого #8209;нибудь вроде Вандервельде; не что #8209;то, что можно охолостить рамой в три четверти дюйма. И отнюдь не исполненные красоты. Это заблуждение. Реальные бури безобразны и зверино неистовы. Эстетически они малоприятны, их завораживающая сила в другом, более глубоком.

Мы вступаем в сезон бурь. Вскоре, может быть, даже завтра, мы с вами пойдем погулять над обрывами. К чему такой встревоженный вид, мы оденемся потеплее и вместе встретим ваши страхи лицом к лицу, остановимся под ревущим штормом и бросим наш вызов всем неподконтрольным силам мира. Вы не должны мне отказывать, вам больше никогда не представится такой случай - предложение, которое я вам делаю, выпадает лишь раз в жизни. И оно того стоит.

Видите ли, вскоре после моего приезда сюда я оказался возле порта у мадам Ле Гурен во время одного из этих штормов. Я отправился туда узнать, нельзя ли будет купить хлеба, но еще не знал, ни с какой стремительностью погода может ухудшиться, ни как долго длятся бури. Вот я и подумал посидеть там часок со стаканчиком вина. И каким же дураком я себя в конце концов почувствовал - буря исчерпалась через три с половиной дня! Просидел я всего три часа, а затем скука выгнала меня под хлещущий дождь. Не знаю, как я добрался до дома, потому что мрак был непроницаемый, а ветер задул бы любой фонарь.

Я сбился с дороги и забрел слишком близко к обрыву. Не такой уж и страшный обрыв, как вы видите, почти пологий, нет, совсем не страшный. В хорошую погоду во время отлива там можно спуститься на пляж и даже не запыхаться. Ночью в бурю, когда прилив рушит волны на скалы, это совсем другое. Стоит поскользнуться, и вам конец. Я чуть не сорвался. Ужас меня парализовал, как никогда в жизни, а когда я добрался домой, огонь погас, а одно окно было выбито, мои бумаги промокли и были разбросаны по всей комнате. Несколько часов непогоды сокрушили мою жизнь, свели меня к дрожащей, хнычущей твари. Мне был отчаянно необходим огонь, и надо было чем #8209;то закупорить окно. На первый пошли альбомы с набросками, для второго я использовал холст с мольберта. Мое искусство спасло меня. Впервые, говоря откровенно, оно вообще оказалось полезным. Кстати, могу порекомендовать оба способа: бумага в альбомах высшего качества и отлично горит, а холст, густо покрытый слоями масляной краски, не пропустит и капли дождя.

Но я отвлекся. Имел я в виду то, что, пока я сидел в таверне, причалила рыбачья лодка, и команда ввалилась в зал подкрепиться горячим коньяком. Они были измучены, неистово возбуждены. Буйство шторма заразило их. Глаза у них горели, их лица дождь исхлестал в воплощение красоты. Даже их движения обладали необыкновенной грацией; после многочасовой борьбы с морем пройти к столику, поднять стакан, говорить нормальным голосом было до нелепости легко. В них была жизнь, и она горела тем ярче из #8209;за того, что могла вот #8209;вот оборваться. И женщины их отозвались тем же: даже самые сварливые из них собрались вокруг с возрожденным интересом, прикасались к ним и бесчисленными еле заметными знаками показывали, что опасность возбуждает их. Бьюсь об заклад, пусть некоторые мужчины и устали настолько, что еле держались на ногах, но все равно в эту ночь было зачато много младенцев. Дети шторма называют их.

Хорошая жизнь, скверное искусство. Я внимательно изучал их, пока они сидели там, разговаривая негромко и с таким воодушевлением! Багровость их щек, одушевление в их глазах, движения, в которых быстрота перемежалась истомой - но истомой измученности, а не салонной скуки. Они бы воплотились в такие безобразные картины! Эти чрезмерные оттенки цвета, эти позы, которые стали бы такими нелепыми, едва из них было бы изъято движение. Можно было бы создать прекрасную картину, но она оказалась бы таким скудным отражением реальности, что едва ли стоило ее писать.

Как воплотить в красках пар, поднимающийся от их одежды, буквально ощутимую на ощупь смесь возбуждения и облегчения, страха и измученности? Не физической усталости, она была вполне очевидна, хотя все равно нелегко поддалась бы воплощению. Я говорю о душевной измученности кого #8209;то, кто оказался лицом к лицу со смертью и был спасен. Кого #8209;то, кто столкнулся с фактом, что быть живым - это бездумный подарок ничего не знающего, безразличного моря. Или Бога, если это вас больше устраивает, как, вероятно, и их. Воплотить в образы это невозможно, поскольку картины существуют только в сознании смотрящего, а мало найдется людей, понимающих такое неистовство. Подобная картина будет восприниматься лишь в ограниченном репертуаре посетителей галерей. Они увидят убогость таверны, грязную одежду, небритую усталость людей. И отнесут ее к традиции жанровых картин, восходящей к голландцам, или же уподобят ее сентиментальным поделкам викторианцев. «Отдых моряков» или что #8209;то в таком же роде.