— Ну что вы, — сказал Старыгин, — Кизимен извергался в последний раз восемьдесят лет назад. Потому я и говорю, что…
Тяжелый рокот донесся с севера, и мне показалось, что земля под ногами вздрогнула.
Люди, выгружавшие из вертолета коробки, прекратили работать. Все, кто был рядом с нами, обернулись, и я теперь точно мог сказать, что означает фраза «изумление застыло на их лицах». Над кратером поднимался — медленно, как ракета на старте, — черный столб дыма, издали он казался тонким, но полыхнуло красным, и дымовой столб расширился, превратился в колонну, стремившуюся верхним концом достать до единственного облака, что висело над горой. Облако уже не было белым, его будто помазали снизу сажей и вытянули вверх, оно стало похоже на потрепанную шляпу, этакий гигантский НЛО…
Как-то получилось, что мы остались на площадке одни — со Старыгиным, который не отрывал взгляда от вершины и что-то бормотал, — остальных будто смыло волной, и я только окоемом памяти вернул момент, когда все бросились к стоявшему рядом с площадкой микроавтобусу, и машина помчалась, выбивая пыль из проселочной дороги, к домику с антеннами на крыше. Я еще отметил, что дверь вертолета Перчиков закрыл, а там наши рюкзаки…
— Вы же говорили… — почему-то все доходило до меня с опозданием, я отметил, что эту фразу тетя Женя повторяла в десятый раз или в сотый: — Вы не предполагали, что начнется извержение? У вас сейсмографы, и в кратере аппаратура!
— Нет в кратере аппаратуры, — сказал Старыгин.
И тут мой мозговой ступор прошел, будто и не было. Память прояснилась. Собственно, так было всегда: я долго не мог сообразить, что делать, но в тот момент, когда будто само собой принималось решение…
— В машину! — сказал я. — Почему его не ищут с воздуха?
Старыгин посмотрел на меня, как на идиота.
— Вертушка у нас одна, — сказал он с сожалением. — А сверху не увидишь — лес. Да вы не беспокойтесь, — это уже нам обоим, — вернется Николай Генрихович. Увидит, что началось извержение, и прибежит.
— Да-да, — торопливо сказала тетя Женя. — Конечно. Но мы с Юрой можем тоже… Правда, Юра? Кто скажет, в какую сторону он пошел?
— Пойдемте, — сказал Старыгин.
* * *
Столб дыма над кратером немного отклонился к востоку — на высоте дул сильный ветер, — и что-то живое шевелилось на вершине, но Старыгин сказал, что это грязь и пепел, лавы вылилось совсем немного, из жерла только камни летели, и, скорее всего, извержение скоро прекратится — слишком неожиданно все случилось, но именно поэтому выброс не сможет продолжаться долго. Земля время от времени подрагивала под ногами, или, может, мне это только казалось, второй час мы шли по редкому здесь лесу в направлении на столб черного дыма — впереди Старыгин, за ним кто-то из геофизиков, он представился, конечно, но я не запомнил ни имени, ни фамилии; следом шла тетя Женя, ни за что не захотевшая остаться на базе и ждать нашего возвращения. Я шел последним, и все происходившее представлялось мне нереальным. Лес выглядел не таким, как в Подмосковье, не то чтобы редкий (хотя и это тоже), но какой-то безжизненный, а может, мне только казалось так — из-за настроения, из-за уверенности в том, что Н.Г., конечно, прекрасно понимал, что делает, отлично знал, что хочет найти и что непременно найдет, он с самого начала действовал по четко продуманному плану, не импульсивно и уж точно без признаков безумия. Он вышел на встречу с древним разумом планеты. Он был уверен, что встреча состоится. Где-то здесь. Конечно, не в кратере — Н.Г. понимал, что до кратера не дойдет. Даже если позволят силы (он знал, что силы, конечно, не позволят), его все равно остановят раньше, чем начнется подъем на вершину. Неужели тетя Женя всерьез вообразила, что ее Коля пройдет два десятка километров, а потом вверх два с лишним километра, да еще по крутым склонам? Тетя Женя думала, что ее муж не в себе, она заставляла себя так думать, так ей было легче, она могла не обижаться на Колю за его по видимости нелепые поступки, могла простить ему недомолвки последних недель и тайный побег, и нервотрепку, и полет, и поиски, все она Коле могла простить, потому что жалела его, он не вполне понимал что делал, но если все-таки понимал… тетя Женя не умела прощать обид, нанесенных намеренно. Если Коля понимал, как он ее обижает…
Почему-то мне казалось, что тетя Женя думала именно так. Я видел ее спину, чуть сгорбленную, ее затылок, короткую прическу, она время от времени поднимала голову и кричала: «Коля!», и все начинали кричать, оборачиваясь по сторонам, а я молчал, знал, что если Н.Г. даже и слышит нас сейчас, то все равно не ответит, потому что дело свое он еще не закончил.
Он знал, что не дойдет до вершины. Значит, предполагал иную возможность встретиться с Ней. Может, здесь есть геотермальный источник, выход подземных вулканических газов, Старыгин должен это знать, потому что никто, кроме него, не мог рассказать об источнике Николаю Генриховичу. Я не успел спросить перед выходом, мы очень торопились, надо было перехватить Н.Г. прежде, чем он дойдет до опасной зоны (все понимали, что — не дойдет, но торопились все равно, потому что тетя Женя была на взводе, остановить ее было невозможно, оставалось только — опередить, что Старыгин и сделал).
Мы вышли на поляну, где росла трава между рыжих камней, впереди опять был лес, точнее, подлесок, и если Н.Г. все-таки направлялся в сторону Кизимена, он непременно должен был пройти где-то здесь и не так давно — часа два-три назад. Из жерла вулкана беззвучно вырвался сноп пламени, я знал, конечно, что звук придет позже, минут через пять, но все-таки это было странное ощущение, будто смотришь немой фильм, и сейчас на экране появится надпись: «Новая фаза извержения». Гриб пепла вдруг осел, лишился части своей энергии, и будто черные камни посыпались вниз, только это были не камни, а огромные клубы пепла, и не сыпались они, конечно, а медленно планировали…
И опять мелко задрожала под ногами земля, я прибавил шагу, обошел тетю Женю, смотревшую в сторону сопки и не видевшую ничего вокруг, обошел не известного мне по имени геофизика, проводившего меня удивленным взглядом, и, догнав Старыгина, тронул его за плечо.
— Послушайте, — сказал я. — Здесь где-то должен быть… Выход подземных газов или горячий источник, что-то такое.
— Мы туда идем, — сказал Старыгин. — Еще километр. За тем лесом.
— Почему вы не сказали…
— Я не уверен… А Евгения Алексеевна надеется.
— Николай Генрихович сказал вам…
— Ничего он не сказал, — отрезал Старыгин. — Друзья так не поступают.
— Но вы догадались?
Старыгин продолжал идти, не удостаивая меня взглядом.
— Конечно, — сказал он. — Я не знаю, как он собирается говорить с… Но, черт возьми, если он продумал все, то должен был подумать и об этом. Об этом — в первую очередь.
— Да, — согласился я. — Наверняка. Он ничего не сказал?
— Об этом — нет.
— По-моему, он надеется на Нее. Она гораздо мудрее. Старше, во всяком случае. И… вам не кажется странным, что извержение началось именно сейчас?
— Кажется, — сказал Старыгин. — Пожалуйста, вернитесь на свое место. Вы должны видеть Евгению Алексеевну.
— Да-да, — сказал я и остановился, пропуская не известного мне геофизика и шедшую за ним тетю Женю.
— О чем ты говорил с Олегом? — спросила она, проходя мимо меня.
Ответа дожидаться не стала, и слава Богу.
Я пристроился следом, поляна кончилась, мы вошли в прозрачный и какой-то призрачный лес, где между деревьями громоздились камни самых разных размеров, земля опять задрожала под ногами, и неожиданно из-за деревьев я услышал нараставший свист, а затем шипение, будто гигантская кобра подняла над корзинкой фокусника свою голову.
— Вперед! — крикнул Старыгин и побежал. — Гарик, не отставай!
Геофизик, которого, оказывается, звали Гариком, не только не отстал — он несколькими прыжками опередил Старыгина и первым выбежал на поляну… или это была опушка… лес кончился, дальше простиралось серое, покрытое камнями плато, за которым начинался подъем на сопку, и черно-коричневый пологий конус с грязно-серой вершиной предстал перед нами во всем своем ужасном великолепии. Столб дыма распался на несколько длинных волокон, поддерживавших плоскую черную шапку, от которой отваливались огромные куски и, будто грозовые тучи, плыли по небу на восток, но не извержение привлекло мое внимание…
