Его подопечная могла бы напялить и мешок из-под картофеля, и на ней он смотрелся бы как модное шелковое платье.
Женщины почтили друг друга реверансами, как если бы между ними и не стоял Дрейвен Мейтленд, которого Имоджин соблазнила и увела, оставив Джиллиан Питен-Адамс без мужа.
На лбу Рейфа выступил пот при одном взгляде на них. Ну как только люди могут коротать дни без выпивки? И почему, собственно говоря?
Гейбриел Спенсер еще мальчиком усвоил одну вещь: в мире много такого, что он желал бы иметь, но никогда не получит. Как и любой незаконнорожденный ребенок, он, еще сидя на коленях матери, заучил этот урок. К счастью, ему никогда не приходилось думать о пище. Старый герцог Холбрук в своей упорной и непонятной привязанности к матери Гейбриела всегда заботился об их материальном благополучии. Но с юных лет он сознавал, что визиты герцога к ним были событием.
Прибывал посланец и объявлял о предстоящем визите герцога, иногда за пять дней до его появления. И глаза его матери начинали сиять. Вскоре и весь дом светился тоже. Прошло много лет, прежде чем он стал замечать признаки этого приближающегося визита – приход парикмахера, новые чулки и цветы в ее спальне.
Ему было шесть лет, когда Гарри Ханкс объявил об очевидном на школьном дворе. Гейб немедленно поверг Гарри на землю ударом кулака. Он стоял над ним, сжимая кулаки, которые саднило от силы удара, и правое его колено кровоточило, но он ощущал свой триумф, потому что Гарри был по крайней мере на один стоун тяжелее его. Потом Гарри поднял взгляд, посмотрел на него заплывающим правым глазом и сказал:
– Мне плевать. Все равно твоя мать не более чем потаскуха. Так сказал мой отец. – Гейб не знал, что такое потаскуха, но мог догадаться. – Моя мать говорит, что даже ее семья не хочет с ней знаться, – добавил Гарри. – И у тебя нет дедушки.
Гейб поднял Гарри на ноги и двинул его так сильно, что вышиб один из его передних зубов.
Но это ничего не изменило. Гарри мог быть беззубым, обладать пронзительным голосом, но его мать была женой мясника и его родители состояли в браке. Мать Гейба была красива и хорошего происхождения (третья дочь сельского сквайра), но она была потаскухой. По мнению Гейба, отсутствие переднего зуба у Гарри было вызвано его собственной ошибкой, потому что из чистой глупости он вздумал дразнить Гейба и попрекать положением его матери.
До этого Гейб никогда не замечал, что у него нет бабушки и дедушки. Он знал, что его мать была дочерью сквайра, хотя никогда не задумывался, куда тот подевался. Конечно, он знал, что его отец герцог и что у него есть еще одна жена, но он не думал, чем чревато такое положение дел.
Пока Гарри не просветил его.
Жизненная философия Гейба сформировалась в одно мгновение, когда в пылу борьбы он задыхался на пыльном школьном дворе. Он мог бы пожелать, чтобы его мать была замужем (и желал этого), но это ничего не меняло. Он принял наказание учителя с должным стоицизмом (тот его оттузил) и отрешенностью, потому что заслужил его.
И не оттого, что поколотил Гарри, но потому, что дрался за то, чего у него не могло быть никогда. Это было так же глупо, как и то, что Гарри поплатился зубом из-за чьей-то матери. Хуже быть глупым, чем считаться сыном потаскухи. Неумно было затевать драку, но только полный болван мог желать того, что не в силах получить.
И на этой почве он никогда больше драк не устраивал. Иногда мальчишки обзывали его мать дамой легкого нрава или чем похуже – девкой или шлюхой. Но он только косился на них и уходил. В его взгляде появлялось что-то настолько неприятное, что ему даже не приходилось пускать в ход кулаки. Обычно слова замирали у них на губах.
И Гейб привык принимать решения мгновенно. Если бывало что-нибудь или кто-нибудь, чего или кого он желал, он тотчас же решал, возможно ли это. Если это было за пределами его возможностей, он больше ни одной минуты не думал об этом. Если достижимо, он дрался зажелаемое зубами и когтями, пока считал цель разумной.
Его философия позволяла ему жить милостью Божьей в покое и равновесии до 1817 года, а точнее, до октябрьского утра, когда он поднял глаза и встретил взгляд некой мисс Питен-Адамс. И не только сладостное томление охватило все его тело, это было чистым и ничем не замутненным желанием, стремлением заполучить эту элегантную, сдержанную, умную, восхитительную особу. Всю целиком.
Ему не следовало смотреть на нее. Но он не мог оторвать от нее глаз. А это шло вразрез с его глубоко укоренившимися принципами. Она была недостижима, и мысли о ней надо выбросить из головы.
Пока же он постарался быть как можно более колючим, потому что она, без сомнения, разделяла мнение большинства людей благородного происхождения, что недостойное рождение проявляется в неприемлемом поведении. Никогда в жизни он не чувствовал себя более незаконнорожденным, чем теперь.
Со своей стороны Джиллиан Питен-Адамс скоро поняла, что вечер, посвященный театру, – серьезное предприятие и она должна играть на нем роль распорядительницы.
– Никто из нас не знает, как организовать театральное представление, – говорил герцог Холбрук. – Мы во всем полагаемся на вас.
– По правде говоря, – отвечала Джиллиан, – я считаю, что домашнее театральное представление – дело сугубо частное. Вы говорите, что хотели пригласить сто человек, ваша светлость?
– Самое меньшее, – кивнул Холбрук.
– Неужели это похоже на частный любительский театр? – спросила ее матушка.
Похоже, герцог страдал от головной боли. Он прикрыл глаза ладонью и пробормотал в ответ что-то невнятное.
– Совершенно согласна, – бодро откликнулась ее мать. – Давайте пригласим пятьдесят. И на этом остановимся. Или, еще лучше, позовем всех сельских жителей, и будет.
– Боюсь, это мероприятие должно носить более публичный характер, – возразил мистер Спенсер со спокойной уверенностью.
Джиллиан посмотрела на него прищурясь. Почему-то этот мужчина с младенцем на руках, по-видимому, всем здесь распоряжался.
– Могу я спросить, почему? – поинтересовалась она.
– Такова наша прихоть, – сказал герцог бесцветным голосом. – Моя мать считала, что театр может вместить и двести зрителей.
Джиллиан вдруг вспомнила, как захватила ее идея поставить спектакль в знаменитом, похожем на шкатулку для драгоценностей театре герцогини Холбрук.
– Сначала надо решить, какую пьесу мы хотим поставить, – сказала она. Она подвинула к себе стопку книг, лежавшую справа от нее. – Я позволила себе вольность привезти несколько пьес.
– Раз у вас в руках томик Софокла, – сказал герцог, – я могу вам сообщить, что моя мать пробовала ставить пьесы греческих драматургов, но на сцене ничего из этого не получалось. Они проваливались. По правде говоря, некоторые из них публика принимала с явным неудовольствием.
