мучительно думал, что можно сделать, но ничего толкового в голову не приходило. Москаль все делал грамотно, не оставляя Ивану и малейшей возможности для побега: он шел в сажени позади, уставив на Пуховецкого большой седельный пистолет. Метнись Пуховецкий вперед, к кустам, или попробуй напасть на рейтара – тот бы не промахнулся. И все же помирать, как баран на бойне, не хотелось. Иван взвешивал все "за" и "против". Оставалась небольшая вероятность, что рейтар хотел увести Ивана какой-то потайной тропой в сторону, или же просто укрыть его в лесу от ногайцев. Но зачем, в таком случае, идти вглубь балки, куда и коня не загонишь, а если и загонишь, то обратно тот конь не скоро выберется? Пытаться напасть на рейтара, выбить у него пистолет – не имело никакого смысла, это можно было сделать только в поисках доблестной смерти. В конце концов, Иван решил, что остановится и спросит москаля, куда тот его ведет. Если рейтар ответит что-нибудь вроде "Давай вперед, не разговаривай", Пуховецкий решил отказаться, сесть на землю, и будь что будет. Коли у москаля есть приказ убить его, то он, разозленный непокорностью Ивана и нехваткой времени, прикончит его прямо здесь, вот и сказке конец. А если он все же хочет сохранить Ивану жизнь и увести его от опасности, рассуждал про себя Пуховецкий, то он начнет ругаться и подгонять пленника, и будет это делать долго и настойчиво – тогда можно и покориться. И все же было страшно. Если Иван неожиданно остановится и повернется лицом к москалю, а тот окажется робкого десятка, то он может пристрелить Пуховецкого просто от страха. Тем более, что стражник несколько раз приказал Ивану не оборачиваться.
– Москалику! – осторожно произнес Пуховецкий, обернувшись, для начала, вполоборота. Никто ему не отвечал, а сзади в темноте ничего не было видно. Что ж, войти в воду мелкими шажками не получалось, придется нырять, подумал Иван, и, резко обернувшись, остановился. Сзади никого не было. Изумленный Иван только через несколько мгновений разглядел, что уже довольно далеко позади, лежало на земле что-то темное, а рядом на земле виднелось еще какое-то большое темное пятно. Приглядевшись, он понял, что на земле лежит неподвижное тело рейтара, а пятно рядом с ним – большая лужа крови, слегка поблескивавшая в лунном свете. Наконец, Иван заметил, что из горла его сторожа торчала длинная стрела с белым оперением. Было тихо, только ветер, нежно как и раньше, шелестел листвой, а вдали по-прежнему раздавался шум битвы. С трудом удержавшись, чтобы не закричать во все горло от радости, Иван подпрыгнул на аршин в воздух, а потом, не думая и не разбирая дороги, рванул что было сил в густую темноту оврага.
Глава 9
Не помня себя, Иван бежал и бежал, взрывая заросли высоченной, в человеческий рост травы, перепрыгивая всевозможные коряги, то и дело проваливаясь то по щиколотку, то по колено в лужи или в глину. Он не замечал этих мелких препятствий: за его исполосованной веревками и истертой грубой древесной корой спиной словно выросли крылья. Пуховецкий держался у края балки, не выбегая в открытую степь, но и не опускаясь слишком в глубину оврага, где и днем черт ногу сломит, а ночью – любая ведьма заблудится. Да к тому же зловещие глубины балки вовсе не были необитаемы, и не раз Иван видел в кустах чьи-то светящиеся глаза, которые, как показалось Пуховецкому, следили за ним с плотоядной жадностью. Понимая, что со связанными руками он – легкая добыча даже для небольшого хищника, Иван как мог сторонился обрывистого края оврага. Но вот вдали послышался стук копыт небольшого отряда, который быстро приближался – гораздо быстрее, чем хотелось бы Ивану. Понять, с какой стороны скачут всадники, и кто они, не было никакой возможности. Та же высокая трава, которая скрывала Ивана от посторонних глаз, делала его беспомощным перед надвигавшейся угрозой. Он начал поневоле отходить ближе к краю оврага, поросшему невысоким кустарником, из-за которого виднелись кроны росших по склонам оврага высоких деревьев. Топот копыт был все ближе и ближе к Пуховецкому, а сам Пуховецкий – все ближе и ближе к обрыву. Иван не мог понять, зачем всадники, кто бы они ни были, скачут так близко к краю балки. Наконец, ему показалось, что в следующее мгновенье отряд окажется перед ним. Пуховецкий рванулся к обрыву и прыгнул под ближайший куст. Если бы руки Ивана были свободны, он так и остался бы сидеть под кустом, пропуская всадников, но вместо этого он начал безнадежно скатываться все ниже и ниже по крутому склону, тщетно хватаясь за кустики травы и какие-то торчавшие из земли деревца. Падая, он видел, как на фоне ярко освещенного луной лилового небосвода, почти над ним, пронеслись тени дюжины всадников в странных шлемах с козырьками и развевающихся плащах – это один из отрядов рейтар спешил на помощь послам. Пуховецкого, между тем, тянуло вниз, несколько раз он падал с небольших, в сажень высотой обрывчиков, больно ударяясь при этом, а потом катился дальше, считая ребрами по дороге все корни и пни, которыми как будто сам нечистый удивительно густо усеял скаты оврага. Буйная растительность, к тому же, вскоре скрыла лунный свет, и наступила кромешная тьма, в которой Пуховецкий даже не мог уворачиваться от летевших на него со всех сторон коряг. Когда Иван уже отчаялся и решил, что падению не будет конца, и ему суждено окончить жизнь, повиснув на каком-нибудь особенно остром и длинном суке, он последний раз пребольно ударился задом о землю и перестал катиться. Немного полежав и придя в себя, он стал думать, что же делать дальше. Вокруг Ивана бурлила невидимая ему жизнь: что-то шуршало, пищало, ворчало, плотоядно чавкало, а со всех сторон на него с интересом смотрела уже не одна пара, а десятки пар светящихся глаз разного размера. "Из огня, да в полымя!" – подумал Иван. Все его многочисленные ссадины и синяки давали знать о себе все сильнее, а веревки все больнее впивались в запястья. Но глаза его привыкли к темноте, и он уже все лучше различал окружающие предметы, в том числе и большущий расщепленный пень, из которого торчали острые и твердые как камень языки мертвой древесины. Пуховецкий с радостью подошел к пню и принялся перетирать веревки. Дело шло неторопливо, но постепенно кожаные ремни подавались, и Иван, воодушевленный успехом, двигал руками все быстрее и быстрее. Тут он понял, а скорее
