— Ты все делаешь не так.
Я обернулся и с облегчением, что это был вовсе не полицейский, обнаружил мальчишку. Он был на пару лет постарше меня, выше ростом, прядь черных волос прилипала к прыщавому лбу. Старенькая скрипка словно висела на длинных, тонких пальцах левой руки, на костлявых плечах болталось темное, не по размеру большое пальто.
— Здесь не концертный зал, — неторопливо произнес он. — По нотам играют в других местах.
— Как-нибудь сам решу, где и как мне играть, — выдавил из себя я.
Юный скрипач ухмыльнулся, убрал волосы с глаз.
— Я хотел, — он явно подыскивал нужное слово, — вежливо тебе намекнуть, что это мое место. И ящик, на котором ты сидишь, тоже мой.
Он был из французских басков, родом из городка к северо-западу от Барселоны, по ту сторону границы. Скрипка его была сильно потерта. Карман пальто держался на честном слове и болтался, как кусок оторванной кожи.
— Знаешь, сколько я бился за это место, чего мне это стоило?
Я промолчал, и он продолжил рассказ о своем покровителе, акробате на ходулях и жонглере, который требовал от него половину выручки за право играть под этим деревом:
— Так продолжалось, пока его ходули не провалились вот в эту дыру. — Он показал на небольшую ямку размером с блюдце у нас под ногами. — Его колено вывернулось задом наперед в одну секунду, так быстро лопается воздушный шарик, если его проткнешь. Как он орал!
— И что, никто не помог ему?
Скрипач уставился на свою ладонь, затем стал внимательно рассматривать ногти с чудовищным слоем грязи под ними.
— Он кое-как добрался до стоянки экипажей. — И, видя мое недоумение, добавил: — Этот человек умел ходить на руках, а потерял возможность пользоваться всего лишь одной ногой. Послушай, — понизив голос, проговорил он, — хочешь, кое-что покажу? — Он положил футляр от скрипки на землю, открыл его и вытащил оттуда завернутый в белый носовой платок круглый предмет, который оказался чугунной крышкой дренажного люка. — Ты хоть представляешь, как трудно было стащить ее, да так, чтобы никто не заметил?
Верилось, он способен на многое. Вот уже несколько месяцев я не общался со сверстниками, а скрипач мне понравился. Я назвал свое имя. Он свое — Ролан, — и рассказал еще с дюжину разных вещей, что, вероятно, только наполовину могло быть правдой. И хотя из его слов выходило, что я не могу остаться здесь работать, не заслужил, я понимал, мой новый знакомый потихоньку сдается. Он слишком нуждался в компании, чтобы отвергнуть меня. В моем лице он получал и внимательного слушателя, и благодарного подопечного, да и сторожа, что присматривал бы за его дешевым деревянным футляром, когда он отлучался по нужде либо в ближайший ресторан стащить какие-нибудь объедки. Мы договорились, что я буду отдавать ему изрядную часть заработанного, как и он делился со своим наставником.
— Не бойся, много не возьму, — сказал он. — И не надейся, тут не разбогатеешь. А это что за штука?
— Виола, — ответил я, — сокращенное от виолончель.
— Здорово, а то я никак не могу запомнить это слово. Ты можешь с ней ходить во время исполнения?
— Ну нет. Я должен сидеть.
Он глубоко вздохнул:
— Плохо. А ты сирота?
— Нет.
— И тебе есть где ночевать?
— Ну да.
Он удивленно поднял брови:
— Это нормальное место?
Как в случае с приваживанием бездомных котят, я был осторожен с ответом:
— Нас там много. Я сплю на небольшой кровати. — И быстро добавил: — С женщиной.
— С женщиной? — Он ухмыльнулся, оглядев меня с ног до головы. — Похоже, не такой уж ты разиня, каким кажешься. Будем партнерами?
Играли мы по очереди, двадцать минут — я, час — он. Стоило нескольким слушателям скопиться у моей виолончели, он немедленно прерывал меня и начинал играть сам, полагая, что монеты посыплются в открытый футляр его скрипки. Мне приходилось ждать.
Но, как правило, много народу возле нас не задерживалось; женщины, плотно укутанные в шали, мужчины с поднятыми воротниками, не останавливаясь, продолжали свой путь, желая поскорее укрыться от непогоды где-нибудь в уютном местечке. В кафе почти все столики бывали заняты, за исключением тех, что ожидали постоянных посетителей. Одобрительный кивок на ходу да монета, брошенная издалека, — вот награды, которые мы в основном получали.
Зима тянулась медленно, начинали дуть сильные ветры, с шумом срывавшие похожие на мечи остроконечные листья с пальмовых деревьев в прибрежной части Рамблас и приносившие запах соли со Средиземного моря да штормы, зарождавшиеся где-то в море. Если дождь начинался внезапно, мы быстро убирали инструменты и устремлялись в укрытие — под козырьки магазинов. Ролану со своей скрипкой было проще, чем мне, к тому же габариты моей виолончели не приводили в восторг бродяг, нашедших укрытие на одном с нами пятачке. Когда дождь заканчивался, мы возвращались к нашему ящику, стряхивая с рукавов холодные капли и растирая окоченевшие пальцы.
Порой работы не было, мы убирали инструменты в футляры и болтали. Ролан рассказывал свои неправдоподобные истории, например, о том, как он пересек горы, как прятался на фермах в уличных туалетах или как не раз убегал от разъяренных отцов симпатичных девчонок, с которыми целовался, а однажды он украл овцу и зарезал ее тупым ножом.
— Да тебя этим и не удивишь, — говорил он. — Здесь, в Испании, каждый мужчина Сид или Дон Кихот. Не так, что ли?
Подобные представления о Дон Кихоте характерны для иностранцев. Кто не читал этой книги, считает Дон Кихота благородным мечтателем и не знает, как на самом деле жестока эта сказка, полная грубости, низости и сарказма. История Дон Кихота не превозносит романтических идеалов, она убеждает читателя, что рыцарские времена в Испании ушли в прошлое.
Я не мог всего этого объяснить — не хотелось обидеть Ролана, поэтому я просто сказал:
— Не думаю, что музыканты такие.
Мои слова задели Ролана за живое. Он вскинул скрипку на плечо и выдал серию стремительных, высоких арпеджио.
— Я — герой, — сказал он. — Чего ты ждешь? Чтобы королева посвятила тебя в рыцари?
Я не ответил.
— Когда-нибудь королевской власти не будет вообще, — произнес он. — Мы избавились от своей, скоро и вы освободитесь. Но Дон Кихоты будут всегда. Ты не на то делаешь ставку.
Я как-то невнятно согласился с ним, что, впрочем, не слишком-то его убедило.
— И ты хочешь быть героем, — не унимался он, — хоть и нацепил на лицо бледную маску humilité[10] — я же вижу.
Я невольно рассмеялся. Это еще больше раззадорило Ролана.
