Два месяца прожила княжна Астахова с товарищами в доме Арно де Мулена. И все два месяца ушли на то же: постепенное превращение Софьи в другого человека.
В то время как Мари помогала на кухне Жюстену, а Жан с одобрения старого рыцаря занялся лечением жителей поселка, Соня оставалась наедине со старым рыцарем. И ни разу общение с ним не показалось княжне скучным или обременительным.
Ей хотелось, чтобы и Жан при этом присутствовал. Вот чьи рассказы были бы интересны графу Шастейлю! Вот чей пример мог бы вдохновить его на что‑нибудь героическое! Но, поймав себя на том, что поневоле начинает менторствовать, Соня с сожалением должна была признать, что в жизни каждый ищет себе своего учителя.
Жану интересно совсем другое. Он стал врачом не случайно, именно в этой работе добился успеха, и именно она приносила ему настоящее удовлетворение.
Сначала молодого врача рыбаки не принимали всерьез. У них была знахарка, а до того знахарь. И всегда старые. Считалось, что лечить могут лишь люди мудрые, накопившие знания за свою долгую жизнь. А этот молодой, городской не знает, как лечить трудового человека.
Но после того как Жан пришил одному из рыбаков разорванное в драке ухо, его признали. И оказалось, что все хотят у молодого — из самой Франции! — доктора лечиться. Тем более что денег он не брал.
Соня же все это время под руководством де Мулена постигала науку защиты от нападения. Без оружия. Если не считать «звездочек», которые в конце обучения командор приказал выковать местному кузнецу, а потом отдал их алхимику, который покрыл металлические штучки раствором серебра.
Собираясь в дорогу, Мари нашила на платье своей госпожи полоску материала вроде маленьких кармашков, под ними для крепости полоску кожи. Из них наполовину торчали серебряные безделушки, на которые мужчины обращали внимание разве что с некоторым интересом — надо же, до чего дошла мода!
Мари упросила, просто умолила Соню, чтобы та тоже научила ее метать «звездочки», но так, чтобы не видел командор. Обычно она сопровождала на занятия с ним Соню и сидела в уголке, сверкая оттуда глазами, но не осмеливаясь подать даже голос. А вдруг господин де Мулен прогонит ее прочь, а его навыки было так интересно познавать. Для нее пусть и на словах.
Конечно, для служанки никто не стал бы покрывать железные штучки серебром, но те, что она тоже заказала кузнецу якобы по просьбе своей госпожи, Мари теперь носила в кармане передника и вдалеке от посторонних глаз метала удивительное оружие в старые тыквы, сваленные Жюстеном у сарая. При этом с удовлетворением отмечала, что у нее это получается даже лучше, чем у обожаемой мадемуазель Софи.
А вот учил драться госпожу Жюстен. Сердце Мари замирало от восторга. Она вспоминала дни, проведенные в приюте, когда «уродину» обижали все, кому не лень, а она могла разве что кусаться и царапаться. Это было вовсе не так страшно, как то, что она могла бы сделать, освой науку Жюстена.
Мари страстно мечтала, чтобы госпожа могла с нею позаниматься. Понятное дело, что видеть — одно, а самой проделывать подобные трюки — совсем другое. Но никто ей занятий не предлагал, а попросить самой — значит выдать себя с головой. Мари подозревала, что мадемуазель Софи могла бы ей отказать. Например, потому, что такому искусству обучают только женщин‑аристо—краток, а вовсе не их безродных служанок. И была бы не права, потому что знание Мари хотела обрести вовсе не для себя одной, а чтобы в случае опасности суметь защитить свою госпожу.
Но однажды… О, то, что случилось однажды, Мари потом бережно сложила в копилку своей памяти, как те немногие дары, которые выдавала ей скупая судьба. Однажды, когда она, как обычно, помогала Жюстену на кухне, он вдруг спросил ее:
— Завидуешь своей госпоже?
Мари не сразу поняла, о чем он ее спрашивает, потому что, конечно же, не могла госпоже завидовать. Просто любила ее без памяти и желала ей счастья.
Но Жюстен, поняв ее возмущение, уточнил:
— Тоже хотелось бы научиться борьбе?
— Хотелось, — призналась Мари и поторопилась тут же оправдаться: — Разве я для себя этого хочу? Кто сможет, кроме меня, защитить ее сиятельство, если нет рядом с нею ни мужа, ни брата, ни другого какого мужчины, достаточно сильного и опытного?
— Я смогу тебя обучать, — сказал Жюстен, — но тайно. Боюсь, командор будет против. Да и твоя госпожа не слишком довольна. Мы станем делать это, когда господа заснут.
— Но тогда вы не будете высыпаться, — робко заметила Мари.
— Мне давно уже хватает для сна четырех часов, — сказал Жюстен.
— Мне тоже, — обрадовалась Мари. — В приюте мне удавалось спать понемногу, а потом я привыкла и больше уже не хотелось…
Она виновато взглянула на Жюстена. Разговорилась не ко времени. Но он кивал ее словам, словно и сам хорошо знал, что такое приют для бедных девочек.
Теперь у нее с Жюстеном появилась своя тайна. Мари пообещала себе когда‑нибудь все рассказать своей госпоже. То‑то она удивится!
Надо сказать, что Жан, граф де Вассе‑Шастейль, ничего о занятиях Сони не знал. То есть он не спрашивал, чем она занимается целыми днями в его отсутствие. Если просто ничего не делает, то и это не возбраняется аристократке.
Сам он теперь тоже считался аристократом, но, как шутил над собой, купленным. Потому ему трудиться было незазорно. К тому же в доме жил не кто‑нибудь, а рыцарь Мальтийского ордена. Жан и сам бы с удовольствием слушал его нескончаемые рассказы, если бы не беспокойство о том, что его врачебные навыки могут утратиться от ничегонеделания.
Соня подозревала, что если бы Жан и узнал о ее занятиях, не стал бы так упорно учиться ни у мсье де Мулена, ни у Жюстена. Подобные уроки его не слишком влекли, чему она удивлялась, потому что прежде считала всех без исключения мужчин интересующимися всяческими видами орудия и драки.
Пока же она в очередной раз давала возможность Жюстену без всякой жалости швырять ее на солому, которой обильно устилали пол одного из залов старинного особняка. Хорошо, что она ходила на уроки в мужском платье, так что, падая, не являла собой картину, соблазнительную для постороннего мужчины, а скорее жалостную, потому что, особенно на первых порах, Соня падала тяжело.
Она никак не могла понять, почему де Жюстен падает всегда мягко, точно кошка, а она, как бы ни старалась, — как мешок с костями.
После таких занятий Мари, вздыхая, растирала места ушибов мазью, которую и давал учитель госпожи. Но при этом чему‑то улыбалась про себя, пока Соня не прикрикнула на нее:
— Ничего смешного нет. Попробовала бы сама, посмотрела бы я на тебя.
