Теперь уже Мэл не сомневалась, что блондин не желал зла своей Арэ. Наверняка, девчонка вскрыла замок шпилькой или еще каким-нибудь острым предметом. Мало ли в женской сумочке разной полезной "ерунды" водится? Хм… а была ли у нее сумка? Нет, подобного жена пятого Хранителя не помнила. Да и важно ли это? Маникюрные ножницы, как и заколки, новоявленную Арэ все равно не спасут за пределами магической печати. Ну почему? Почему эти мужчины тащат в Карнаэл неуравновешенных идиоток, а не умных и осторожных женщин? Так хочется порой иметь понимающую подругу, пусть даже эту, кудрявую, а не играть роль сиделки для Эссы, у которой помутнение рассудка случилось через пару часов после ее появления тут. Бедный Алекс, он до сих пор пытается вытрясти из нее дурь. Да куда там? Семь побегов за год, вопреки общим усилиям местных обитателей. Как она вообще живая осталась после таких приключений? Или на сумасшедших все как на кошках заживает? На этой уж точно!
Мэл вздохнула и, обойдя стол, села на край большой скамьи. Мысли об Эссе кололись иглами проснувшейся совести, заставляя сожалеть о своем поступке. Не следовало оставлять седую одну. Да, супруга шестого Хранителя кивала и клялась, что не выйдет сегодня за пределы каэры. И печать наложила в ее присутствии, и даже привет новенькой передала… Но как можно верить той, кто давным-давно с головой своей в ссоре?
Брюнетка снова вздохнула. За двумя зайцами погналась — вот и результат. Одна без присмотра, вторая вообще неизвестно где… чудесная ночь! И даже выпить нечего. Бросив короткий взгляд на свое запястье, по которому мрачно вился черный рисунок, девушка с тоскливой обреченностью прошептала:
— Тридцать условных минут. Отсчет пошел, кудрявая. Давай уж, возвращайся, что ли.
Окинув рассеянным взглядом продукты, гостья наткнулась на лежащую поодаль тетрадь. За пирамидой из шоколадных плиток (Арацельс, похоже, решил закормить свою избранницу этими сладостями) с той стороны стола ее не было заметно. Красные девичьи глаза сверкнули любопытством, и, придвинувшись к неожиданной находке ближе, Мэл осторожно коснулась раскрытого разворота. Отдернув руку, она яростно зашипела, в очередной раз помянув несчастных демонов. На лице брюнетки отразилась болезненная гримаса, пальцы жгло, и она поспешно начала на них дуть, не забывая при этом ругаться.
Что же за ночь такая? Еще дневное время не вышло, а нервы уже давным-давно сдали позиции, запутавшись в перекрестных сетях злости и страха. А что будет утром, когда хозяин обнаружит в своей каэре не ту кареглазую девчонку, а ее, Мэл? О-о… хорошего точно не будет. А ведь она хотела как лучше. Что там про благие намеренья Алекс обычно говорит? Дорога ими в Срединный мир выложена? Или нет? Ах, даааа… в Преисподнюю! Впрочем, одно и то же.
Боль отступила быстро, и гостья снова принялась за тетрадь, но теперь уже, после красноречивого предупреждения, не рисковала ее трогать, лишь разглядывала, все больше удивляясь. Это был Заветный Дар, который Арацельс никогда ей не показывал. Да что там, она даже не предполагала, что таковой у него имеется. С его-то взглядами на вопрос женитьбы. Но он был… и был Активным Заветным Даром.
Да как такое вообще возможно, если эти двое еще не прошли свадебный обряд?! Почему тетрадь "ожила" раньше времени? И главное, что из этого следует?
Ответов Мэл не знала, а любопытство требовало хоть какой-нибудь информации. Поэтому лучшее, что она смогла придумать — это почитать раскрытые страницы. Они, к счастью, не кусались и не жглись, во всяком случае, до тех пор, пока их не пытались потревожить чужие руки. Пробежавшись взглядом по слабо связанным друг с другом фрагментам стихов слева, девушка прочла обведенную красным надпись справа:
— "Лилигрим"… Так-так, интересно. Может, не совсем безнадежна эта ночь?
Под коротким названием располагался основной текст:
На лице у тебя "алебастровый грим"*.
Под глазами разводы от туши и слез.
Сердце плачет в груди. Как же так, Лилигрим?
Пол усыпан ковром из рубиновых роз.
Ты лежишь среди них в потемневшей фате
Лепестками покрыт белоснежный наряд.
Где улыбка твоя? Жизнерадостность где?
Платье порвано сверху, и ребра торчат.
Твои руки раскинуты, взор как стекло.
Смерть коснулась тебя поцелуем своим.
Столько крови из вен среди роз натекло…
Как же это случилось? Скажи, Лилигрим?
Только в мертвых устах не появится звук.
Ты ушла, не прощаясь, ушла навсегда,
Ускользнула, как птица, из дрогнувших рук.
А вчера говорила, что все ерунда.
Твое нежное тело изодрано в кровь.
Твоя брачная ночь стала пропуском в ад.
Эта плата такая у нас за любовь.
Платье белое траурный сменит наряд.
Он сидит на полу в изголовье твоем,
Смерть в глазах его, холод и мертвая мгла.
Эту ночь провели вы в каэре вдвоем.
Ночь любви… Ты ее пережить не смогла?
Лилигрим, моя Лили — хрустальный бутон.
Не забыть мне твоих вдохновенных речей.
Жениха ты любила… Но стоил ли он
Крика ужаса, боли и смерти твоей?
Упокойся же с миром, Земное дитя,
Одинокое Сердце, познавшее страсть.
В Карнаэл ты явилась, смеясь и шутя,
Чтобы в каменных стенах навеки пропасть.
Лилигрим… Моя фея, мой ангел, мой сон.
Мой кошмар, моя память, отчаянья стон.
Ты считала, что тем, кто любим, повезло?
Ты ошиблась, малышка. Любовь — это зло.
В розах черное платье. И муж твой — вдовец.
Ты вчера улыбалась, идя под венец…
Как же гадко на сердце и хочется взвыть.
Никогда, Лилигрим, мне тебя не забыть.
Дочитав последние строчки, Мэл скривилась. Опустив взгляд вниз страницы, она наткнулась на сделанную месяцем позже приписку "Восторженная мечтательница, бедная моя Лилигрим". А под ней, с обозначенной в скобках датой "полгода спустя", красовалась короткая, но весьма эмоциональная фраза "Лили… Глупый и мстительный ребенок!" Девушка зло усмехнулась и мрачно добавила:
— Лицемерная стерва, а не ребенок, твоя Лилигрим!
— Сама такая! — дыхнул ей в лицо порыв ледяного ветра, а колючий холод призрачной руки обжег щеку.
Мэл вздрогнула, резко подняв голову, и встретилась с холодными глазами покойницы. О, демоны! Как она могла забыть, что произносить имя этой мертвой твари в Карнаэле противопоказано? Какие-то секунды полупрозрачная "фея" сверлила колючим взором водянисто-зеленых глаз брюнетку, после чего плавно развернулась и направилась к выходу, постепенно тая на ходу.
