Короче, накрутил он себя, как будильник, который должен решительно прозвонить, когда нужно. И назад хода — нет.
Далее, по выходу на сцену, план действий был таков. Сначала, для разогрева и на закуску, уже в голом, но гордом виде, почитать свои фантастические стихи. Затем, как бы во втором отделении «концерта», прочесть главу из «Книги изречений» чтоб все уже наелись до отвала. Называлась она «О лишении девственности».
Книгу он только что закончил, чему сам был нимало удивлен, что она вообще состоялась. Несколько раз прочел ее в узком кругу, все были в неподдельном восхищении, без дураков. Вопрос о том: гениален Илья Гребенкин или нет? — был снят сам собой.
А раз так — надо действовать, и немедленно. Побыстрее донести до слушателя, накормить, так сказать, его с ладони… А там народ и потомки разберутся: кто прав, кто виноват? Потому что правды без борьбы не добьешься. А для того, чтобы раз и навсегда снять последние сомнения, хорошо бы еще перед самым выходом засосать бутылку коньяку.
— Правильно, Илья! Молоток, — поддержали приятели. — А то вдруг дрогнешь перед выходом и никто главу не услышит, весь труд коту под хвост… — сами они заранее дрожали от его выходки, но подначивать продолжали.
И тут, дня за три до открытия, Илью посетила совершенно фантастическая мысль: мало того, что он будет выступать голым и прочитает главу «О лишении девственности», надо еще на заднице написать СП СССР! И по завершению выступления показать зад народу и пригласить всех немедленно вступать в ряды СП СССР. Это будет всем фурорам фурор!
Он ходил в крайнем возбуждении, упиваясь восторгом по поводу счастливой находки и изрыгая временами хохот… Оставалось дело за малым: написать все это крупными буквам на заднице несмываемыми чернилами. Но все приятели, которые непосредственно участвовали в подготовке и помогали ценными советами, вдруг решительно от этого отказались. Не захотели ни под каким предлогом, и даже перестали к нему заходить. Дело выходило настолько серьезным, что все поспешили откреститься от него и сидеть пока тише воды, ниже травы… А уж писать надпись — избави Бог! — чистым самоубийством. Надпись — это вещественная улика.
Гребенкин заметался… Что делать? Эта надпись по ценности заложенного в нее смысла может перевесить все остальное выступление. А сам он написать не сможет, даже при помощи зеркала. Он потыкался, потыкался, но все приятели продолжали бежать от него, как от огня… Тогда он пришел ко мне с просьбой сделать эту надпись: всего-то шесть букв, трудно, что ли?
Я подумал и сказал:
— Илья, ведь тебя после выступления заберут в милицию, а там в два счета расколят и ты меня тут же сдашь… — я помнил, что сам еще учусь, и если он меня сдаст, то меня, конечно же, немедленно отчислят… А у меня головной боли и без этого было предостаточно.
Он стал горячо и запальчиво доказывать, что не сдаст меня никогда и ни при каких условиях. Я еще подумал и сказал:
— Дай мне честное слово, что не сдашь?
Он — дал. Честного слова мне было достаточно, и надпись я ему сделал. Шесть крупных букв, красной несмываемой краской. Как он и просил… Красиво получилось. Я пожелал ему удачи и не слишком пострадать после «акции».
Сам я в ЦДЛ не пошел… Я не любитель каких бы то ни было открытий и закрытий, а тут еще выступление Гребенкина… Мне это было бы видеть больно. И никто из близкого его окружения не пошел… На всякий случай, из самосохранения.
Открытие сезона получилось именно таким, как и предполагал Илья Гребенкин, даже — фантастичным, фортуна улыбнулась ему во весь рот…
В ЦДЛ он прошел, как и все остальные, по пригласительному билету никаких проблем. Запершись в мужском туалете, засосал бутылку коньяку, разделся догола и, оставшись в пальто и башмаках, стал пробираться по закоулкам ко внутренней стороне сцены… Благополучно добрался, прилежно исполняя роль кого-то из необходимых здесь людей, может, рабочего сцены, может, кого-то еще… Да мало ли кого? Во всеобщей суматохе его не остановили, и он спрятался где-то в уголке, затаился, поглядывая на часы… А на руке часы тоже оставил. На всякий случай. В пространстве он хорошо ориентируется, а время — такая хитрая штука… То — сжаться может, то разжаться… Хрен его точно определишь. А с часиками — хорошо, чтоб семь часов вечера не проспать. А осталось то всего несколько минуток, чтобы фурор начинать…
А за кулисами в этот момент шла последняя подготовительная работа самый ажиотаж, всем было не до какого-то Гребенкина, чтоб его выслеживать и ловить…
Когда Роберт Рождественский — он был назначен ведущим — только собрался выйти на сцену открыть вечер, вперед, как метеор, вылетел Гребенкин и торжественно объявил:
— Я — Илья Гребенкин! И сегодня я открываю новый сезон в ЦДЛ! — и сбросил пальто…
Все, по ту и по эту сторону, смотрели на него изумленно и в полном недоумении: что происходит? кто это такой? Рождественский и другие руководители мероприятия заметались в панике… В зале непонимающе захихикали… Кто-то предположил, что это, наверное, свежий ветер перестройки и мужика специально загримировали под голого, для новизны и остроты восприятия, значит — так надо. Все дружно захлопали и зааплодировали…
Илья громко начал читать «Каннибалов» — свое знаменитое стихотворение… Немедленно вышел Рождественнский и попытался увести его… Он не дался и начал аппелировать к народу… Рождественский попытался что-то глупо объяснить, потом развел руками и ушел… В зале поднялся хохот… Гребенкин улыбнулся и продолжил чтение… После этого выходили еще именитые писатели. Давили его авторитетом, пугали, но он лишь небрежно отмахивался, бегал по сцене и уйти отказался…
Рождественский в отчаянье ломал себе пальцы вместе с руками… В зале, помимо почтенной публики, сидела в ложе Раиса Горбачева с женой индийского посла… Они были приглашены в качестве почетных гостей…
В изнеможении Рождественский вышел еще раз и сказал:
— Илья, я — сам поэт, я вас очень понимаю… Но сейчас уйдите, пожалуйста, со сцены и посидите пока на стульчике… А потом мы вам слово дадим. Обязательно дадим!
Наивный человек был Рождественский. Гребенкин категорически отказался и перешел к «Книге изречений»… А именно — к главе «О лишении девственности»… Запахло жареным. Все наконец поняли, что мужик-то — не загримированный, а — голый! Натурально — голяком! В зале поднялся хохот и визг… Обстановка накалилась до предела… Была немедленно вызвана милиция… Она не замедлила приехать.
Увидев появившиеся милицейские фуражки и торопливо жестикулирующего Рождественского, Гребенкин понял, что грядет развязка, и прочитал ударное четверостишье «Десятиклассницы»: «В школу идут на мучение, дрыгая глупыми ляжками… А на линейках и митингах всем им потыкаться хочется…» После чего показал зад народу, нагнулся и торжественно произнес:
— Это — СП СССР! Прошу всех вступать в ряды СП СССР!
В зале поднялся рев! Милиция кинулась к нему и унесла со сцены. Раздались дружные и продолжительные аплодисменты…
На следующий день радио «Свободная Европа» передало: «Перестройка в России началась с того, что новый сезон в ЦЦЛ открывал голый мужик!»
Гребенкина увезли в Бутырку… Держали больше двух месяцев. Пытались расколоть насчет надписи: кто писал? Меня он — не сдал. Ну, он мне слово дал, я особенно не удивился.
Потом уже, через полгода примерно, он рассказал, что пытали его действительно сильно, любыми способами хотели расколоть, кто помог с писаниной? Но он твердо стоял на своем: он сам. А человек он всегда был упорный, до маниакальности, выстоял… Несколько раз возили на обследование в институт Сербского… Потом на три месяца отправили на принудительное лечение в дурдом… Потом — отпустили…
Я думаю, что здорово ему помогла здесь перестройка, сделай он это чуть раньше, его бы обязательно законопатили надолго, прежде всего — за идеологический подрыв… Вычислили бы и меня… Так что перестройке на тот момент: спасибо. Ну, тогда она еще совсем юная, нежная была, никто и не думал, что скоро она в такого монстра выродится… А тогда такие мероприятия и акции были еще в диковинку и воспринимались на ура. Это потом уже многие начнут бегать голяком, гадить на столах, разводить педерастию и все это будет в порядке вещей, никого уже ничем не удивишь. Так что Илья Гребенкин был — первопроходец. За что ему и лавры. А остальные — фуфло.
Выйдя на волю, он ничуть не изменился. Ни повлияла на него ни Бутырка, ни принудительное лечение… Таким же вышел — бодрым, энергичным, по-прежнему энтузиастом всех хороших и умных дел.
Конечно же сразу после «открытия сезона» он был отчислен. Но, что самое забавное, продолжал жить в общежитии как ни в чем не бывало… Занялся коммерцией, продавал копченую свинину, а потом — перешел на торговлю книгами, разжился немного деньгами…
