Читаем без скачивания Ночные рассказы - Питер Хёг

И тут Шарлотта решила провести свой первый эксперимент, и то, что потом произошло, было вызвано не вторжением мальчика в Райский сад, безраздельно принадлежащий четырём девочкам, а чем-то уже тогда свойственным Шарлотте, той смесью любопытства и возбуждения, которая называется исследовательским духом.

Девочки мгновенно окружили его — но детское удивление всегда непродолжительно, — а затем все дружно отправились в самый дальний сад, увлекаемые вроде бы своей игрой и суммой незначительных случайностей, а на самом деле Шарлоттой.

В углу этого сада стояла большая датская бочка из-под пива, превращённая в домик для детей, с дверью и окном, столом и скамейками, и, прислонившись спиной к изогнутому тёплому дереву, Шарлотта взяла в руки бумагу и карандаш. Она серьёзно посмотрела на мальчика.

— Мы будем тебя рисовать, — сказала она.

Бочка была так велика, что мальчик мог стоять в полный рост, а девочки устроились на скамейках.

Наиболее успешные эксперименты своим результатом обязаны силовому полю, возникающему между предварительными приготовлениями и импровизацией, и теперь Шарлотте кое-что пришло в голову, кое-что, рассказанное её отцом, который когда-то занимался рисованием в Школе изящных искусств.

— Когда тебя рисуют, — сказала она, — надо раздеться.

Суть игры состоит в принятии её, и мальчик стал раздеваться.

— Снимай всё, — сказала Шарлотта.

В бочке было сумрачно и прохладно, в воздухе стоял дурманящий запах солода, дубового дерева, ванили и алкоголя.

— Тогда я буду совсем голый, — сказал мальчик.

Шарлотте очень кстати пришли в голову слова, которые её мать произнесла на открытии одной художественной выставки.

— Перед художником мы все обнажены, — ответила она.

Мальчик снял с себя всю одежду, и бочка наполнилась взволнованной сосредоточенностью, словно проходившая минуту назад весёлая игра была тонкими слоями материи, скрывавшей до этого теперь уже ничем не прикрытую серьёзность. Пространство расширилось, стены взмыли, словно церковные своды, вверх к далёкому небу, как будто бочка хранила в себе горделивое, но одновременно демоническое воспоминание о принадлежащих именно этой пивоварне особых знаниях в области объединения искусства, науки и затмевающего сознание алкоголя.

Побледнев, мальчик поднял руки и начал медленно поворачиваться.

И тут встала руководитель эксперимента Шарлотта. В одно мгновение её время и её учёба в школе воплотились для неё в изображения женщины, протягивающей руку к воскресшему Иисусу, но усилием воли она стёрла из своего сознания бледного Спасителя и его «Noli me tangere»,[24] поскольку религия не должна мешать науке, и, медленно протянув руку к белому, светящемуся в темноте телу, положила её на ягодицу мальчика. Тот очарованно и сосредоточенно смотрел в потолок, и Шарлотта вдруг почувствовала, что все маленькие, светлые волоски на её загорелой коже поднялись, что огромное количество обещаний сбылось, что её протянутая к мальчику рука связывает её с глубинным смыслом существования. Мгновение она пребывала в состоянии совершенного счастья, которое объединяет полную гармонию с высшей степенью боевой готовности.

И тут у неё случилось научное просветление. Через бесконечный ряд причин и следствий Шарлотта Гэбель, заглянув в будущее, увидела, что то счастье, которое ей в это мгновение удалось изолировать в лаборатории, не сможет длиться вечно. С безграничной уверенностью она осознала, что только таким образом, прикоснувшись к этому мальчику, стоя так близко к нему, она может быть счастлива. Но за стенами лаборатории мир движется дальше, вскоре жизнь позовёт их на солнечный свет, и мальчик посмотрит на неё уже с ослабевающим интересом, потому что таковы мужчины и, возможно, большинство женщин. Она сможет позвать его назад, но он вернётся лишь ненадолго, вернётся наперекор тем силам, которые очень скоро снова увлекут его прочь. Чувствуя, что заглянула в преисподнюю, Шарлотта поняла, что тот Рай, к которому направлена её жизнь, всегда будет лишь кратковременным порядком в постоянно увеличивающемся хаосе, что это счастье, которое она в настоящий момент держит в руках и которое, как она всегда себе представляла, будет продолжаться вечно, стоит только достичь его, это счастье никогда не удастся продлить вечно, потому что так уж устроен мир, что любовь подвержена естественному распаду.

Сама она стояла неподвижно, но мысли её, безумно печальные, устремились в космическое пространство. Не умея облечь свою догадку в слова, она догадалась, что Вселенная постоянно расширяется, что всё находится в процессе расширения, что каждый человек удаляется от любого другого с невероятной скоростью и что между теми отдельными, случайными столкновениями частиц, которые называются любовью, нет ничего иного, кроме пустоты, в которой в конце концов сгорит дотла Солнце, превратившись в облако пепла, в то время как безжизненная земля, охлаждённая до нуля градусов Кельвина, погрузится в вечную зиму космоса.

Это осознание всеобщей гибели принесло Шарлотте спокойствие и утешение, происходящее от понимания, что, обладая большими, чем у других, знаниями, мы становимся более несчастными, и в этот миг она поняла, что станет великим физиком и научно докажет всему миру что правда о любви на самом деле состоит в том, что когда-нибудь обязательно наступает день, когда всё кончается.

Она медленно отняла руку и вышла в сад, и остальные последовали за ней в полном внимания молчании, которым дети всегда окружают того, кто чувствует большую боль.

В тот вечер Шарлотта вместе с садовником вышла во двор и показала на высокую наружную стену.

— Я не хочу, — сказала она, — чтобы наверху было пусто.

Старик знал, что девочка любит цветы.

— Пусть там будут пеларгонии? — предложил он с улыбкой.

Девочка с каменным лицом посмотрела на край стены.

— Нет, колючая проволока, — ответила она.

В последующие четырнадцать лет жизнь подтвердила Шарлотте её теорию о том, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Когда ей исполнился двадцать один год, ей пришла в голову идея, при помощи которой она собиралась доказать, что так оно и есть на самом деле.

Она как раз заканчивала обучение на кафедре теоретической физики — молодая женщина, окружённая другими женщинами, смотревшими на неё испуганно и с сомнением, и мужчинами, готовыми отдать ей всё, если бы они смогли решиться на это и если бы не были уверены в том, что у неё и так уже всё есть. Её длившееся четырнадцать лет глубокое внутреннее отчаяние не оставило иных следов, кроме искренности, никогда не искавшей окольных путей, которую кое-кто из мужчин, случалось, принимал за некую направленную именно на него заинтересованность. На самом деле это был универсальный отказ.

Идея эта пришла ей в голову в тот день, когда последние окружающие, на которых она полагалась, её предали. Однажды утром, таким же солнечным, как и в день её рождения четырнадцать лет назад, сёстры рассказали ей, что они уже перестали быть призрачными надеждами и пообещали руку и сердце молодым людям и уже давно выполнили все свои обещания. Посол заключил их в объятия и объявил, что они с матерью решили удалиться от дел и что существует маленький домик у моря, где они будут писать портреты друг друга.

Не имея определённых планов, Шарлотта всегда представляла себе, что её сёстры и дальше будут продолжать производить впечатление на всё новые и новые части мира. Она никогда даже не предполагала, что они, каждая в отдельности, могут пасть так низко, чтобы попытаться сделать счастливым какого-нибудь отдельного человека. В отношении отца у неё были смутные представления, что ему следовало бы достичь ещё более высокого положения, вернуться в Данию и встать, на худой конец, во главе правительства. Теперь она поняла, что эти последние её союзники перешли на более низкие энергетические уровни, где находится весь остальной род человеческий, и того, чего она от них ожидала, более не существует, оно удаляется в космическое пространство, словно луч напрасно растраченной, бесполезной энергии.

Тогда она отвернулась от них и пошла своим путём, твёрдо решив, что больше никогда их не увидит.

В тот день Шарлотта медленно шла вдоль Сены. Тому, кто знает, что пришёл в мир с таким количеством любви внутри себя, равного которому не существует во внешнем мире, рано или поздно приходит мысль о самоубийстве, и в тот день она пришла и к Шарлотте. От смерти её мысли обратились к литературе.

Шарлотта всегда много читала, и в её сознании мир литературы и мир физики были близки — две сферы, между которыми она без труда могла перемещаться. За прошедшие четырнадцать лет она встретила в книгах многочисленные подтверждения своих горьких познаний о жизни, и теперь она размышляла о смерти, о писателях и о Париже.