Родионов, наконец, улучил момент и скоммуниздил это луноликое сокровище из буфета Дворца культуры. И когда менты успели пронюхать? Уму непостижимо. Ну уж нет. ЕГО он им не отдаст. Сопя и пыхтя от натуги (покража была не столь тяжела, сколь громоздка и неудобна) Родионов со всей возможной аккуратностью потащил самовар вдоль забора. Перекинул на соседний участок, следом перемахнул через забор сам (одно название, что забор, любой перелезет) и так дальше, вдоль дома, потом за помойку и в тайгу, а там ищи-свищи его.
В отличии от поселковых улочек, где свежевыпавший снежок растоптали, извозили, смешали с грязью, в тайге он остался нетронутым и белел, высветляя черноту стволов сосен и лиственниц. Вот только следы на нем выделялись отчетливо, словно на свежезалитом бетоне, с досадой сообразил Родионов. Но неужто менты смогут найти его по следам? Откуда они узнают, что эти следы принадлежат ему? Те, чай, не подписаны.
Гляди-ка, а это что? Две цепочки следов тянулись поперек просеки и исчезали меж деревьев на другой стороне. Одни были помельче – суетились, то забегая вперед, то зачем-то вставая на носочки, вторые – крупнее, явно мужские, тяжелые и понурые, как похмелье с утра в понедельник. Кто же это тут шастает, интересно?
Пристроив свою ношу в темноте под деревьями, Родионов, пригнувшись, будто партизан, перебежал просеку. Но на другой стороне, в лесу, следы почти сразу потерялись. Схоронившись за толстой сосной, Родионов напряг зрение и слух. И не напрасно. Уловив неподалеку какую-то непонятную возню и шуршание, любопытный, осторожно ступая (вечно то ветки, то шишки под ногами хрустят), подался в ту сторону. Виляя от одной густой тени до другой, он подобрался к источнику шума поближе. Бесполезное прежде зрение отмечало какое-то колыхание, трепетание, дерганье. Донеслись и звуки. Да такие специфические. Что …
Да это же парочка! Да они же … Ну ни хрена себе! Вот учудили. И чего только в лесу не увидишь. Места себе что-ли другого не нашли?
Родионов хихикал, зажимая рот рукой в рукавице и мелко трясясь. Со своего места он видел только спину мужика, ритмично и мощно засаживающего неведомо кому свое орудие. Баба, обнимающая ствол дерева и отклянчившая на морозе голый зад, охала и стонала, не выбиваясь из ритма. Случка была в самом разгаре.
Созорничав, Родионов приложил руки ко рту рупором и резко заорал дурным голосом: «Ату ее, ату! Держи!» Реакция мужика была молниеносной. Мгновенно отпрянув от бабы, чей голый зад белым пятном сверкнул в темноте, он присел на корточки, озираясь по сторонам и одновременно застегивая штаны. Потом, бросив полюбовницу одну, припустил по кустам в сторону бараков, ярко освещенных милицейской иллюминацией.
Баба оказалась куда медлительнее. Разомлела, видать, блядовка. А может зад отморозила, пока заголялась. Но и та вскоре, уладив непотребство в одежде, потащилась вслед за ним. Силуэты любовников недолго мелькали среди деревьев. Тут Родионов, уже не сдерживаясь, расхохотался в голос, приседая, хлопая себя по бедрам и тряся головой.
Развеселившись он вернулся к своему сокровищу и отяжелевшей рысью потащил его вдоль по просеке, прижимая его к животу. Бежать так долго Родионов, конечно же, не мог, а потому, углядев удобный, широкий пенек остановился передохнуть, бережно водрузив на него самовар. И только выдохнул, как сзади на его плечо легла рука. Мужик аж присел: «Попался!» Помертвев от ужаса, он замер на месте, точно застигнутый врасплох заяц. Рука, тем временем, скользнула назад, за спину, а потом снова легла на плечо. Родионов медленно и обреченно обернулся.
Это была и не рука вовсе, а нога. «Женская,» – безошибочно определил Родионов по рваному капроновому чулку. Ноги тихонько покачивались, потревоженные его прикосновениями. Вглядываясь изо всех сил, он пытался определить, кем была обладательница ног при жизни. Может, знакомая какая? Но сделать этого не удавалось. Неверный свет луны не проникал сквозь толщу ветвей, а света спичек хватало лишь до колен висельницы.
Зато рядом нашлись сапоги – резиновые, хорошие, почти новые. «Не пропадать же добру,» – по-хозяйски рассудил Родионов. – «Может прошмандовкам моим сгодятся, а может загоню кому.» Прибрав находку, он решил, что лучшего места для его сокровища, чем под охраной висельницы, и не найти. Уложил самовар под сосну, бережно укрыл лапником, чтобы бока не отсвечивали, и с чувством выполненного долга и сапогами под мышкой посеменил домой.
***
Лидия Львовна чувствовала себя оплотом благоразумия и здравомыслия в стремительно сходящем с ума мире.
Встречаясь в течении дня с огромным количеством детей и их родителей, она наметанным глазом замечала неладное. Отсутствующие взгляды, когда физически человек вроде бы здесь, а мыслями где-то в неведомых далях. Полностью погруженные в себя мамы с пустыми глазами, недрогнувшей рукой одевающие чадам майки наизнанку, и не замечающие этого воспитатели. Зацикленные на одной мысли, будто заевшая пластинка, подчиненные, как нянечка Ираида Николаевна, истребившая все запасы «Белизны» на санитарную обработку горшков в ясельной группе. Ей Лидия Львовна настоятельно порекомендовала взять больничный и посидеть недельку дома. Благо в ее солидном уже возрасте причину для больничного найти нетрудно: давление, отеки, отдышка и прочее.
Как лицу, ответственному за жизнь и здоровье почти 180-ти ребятишек с 7 до 19 часов ежедневно, Лидии Львовне было страшно. Она без устали обходила подведомственное учреждение, постоянно заговаривая с воспитателями, дабы убедиться в их полной нормальности. С нетерпением ожидала, когда вязкие с утра пораньше родители переоденут, наконец, своих детей и покинут территорию детского сада. Будь ее воля, она вообще бы их сюда не пускала, принимая детей прямо у ворот. Неизвестно, что в головах у этих чокнутых взрослых. Происшествие с Любовью было свежо в памяти. Однако вышестоящее начальство такого нововведения точно не одобрит. Лидия Львовна пребывала в постоянном беспокойстве.
Вокруг происходили вещи и безумнее неадекватных родителей. Так называемая «дуэль бульдозеристов» была на слуху у всего городка. Случилась эта дикая история на строительстве дороги. Строго говоря, бульдозер там был только один. Вторым участником дуэли был самосвал. По свидетельствам очевидцев, число которых множилось не по дням, а по часам, и вскоре стало похоже, что добрая половина горожан отиралась от нечего делать средь бела дня на стройке, битва была эпичной.
Ревели моторы, лязгали гусеницы, летели из-под колес фонтаны песка и гравия. Из-за чего возник конфликт между двумя рабочими, никто не знал. Тем более, как позже выяснилось, они были братьями. Схватку начал бульдозерист. Подкатив к разгружающемуся и ни о чем не подозревающему самосвалу, он наподдал ему под зад, словно пытаясь затолкать обратно вывалившуюся кучу гравия. Самосвал дернул задом,
