– Кветослава, ты молчушка?
Она лишь пожала плечами (не поняла или как?), а вот пан Густав понял:
– Нет, Алексей, наша Кветослава любит говорить, очень любит, особенно когда с мамой за фортепиано занятия. Так говорит много! Очень спорит.
Квета опять пожала плечами. Я обернулся к Петре:
– Что она играет?
Петра доложила:
– Уже много чего. Теперь прелюды Шопена играет. Неплохо. Но сейчас…э, в одиннадцать лет… лень много стало.
– Ну в одиннадцать лет все девочки ленятся, понятное дело! – изрек я с ученым видом знатока переходного возраста. И добавил, чтоб таковым не показаться: – И это правильно. Лень – это… Благословенна лень, томительнейший плен! Так написал один наш поэт, Вознесенский.
– О, то е краснэ, красиво! – иронично заметила Петра. – Но то е не Вознесенский, а Квета Новакова.
– Ладно, мамочка, больно ты серьезная у нас, заважни! – усмехнулся я. – Наверно, так всех и мучаешь в консерватории?
– О да, да! – наконец открыла рот Квета.
Ясно: давняя дискуссия в этом семействе. Я поблагодарил за сытный обед и поднялся из-за стола:
– Пойдем-ка в твою комнату, дочь! Книжки свои мне покажешь, ну и еще что там у тебя интересного. Вперед!.. Э, бабушка и дедушка, еще раз спасибо, очень вкусно. Петра, а не сделаешь ли нам кофе? А коньяк-то где? Вы как, пан Густав? Помнится, вы хотели, чтоб мы с вами выпили за вашу внучку, по совместительству мою дочку? Вот и краснэ. Кветка, пошли!..
Потом была ночь. И опять мы не спали почти до утра. Опять – это как много лет назад, когда Петра приехала ко мне в Москву. Только теперь (не то что тогда), она мне шептала: «Ты мой рот закрывай, а то я кричать буду, да? Родители услышат и Кветка».
Потом настал момент, когда она почувствовала, что я совсем расслабился, просто в прострации, и начала говорить, водя пальцем по моему лицу:
– Петер, мой Петер!.. Мой Петер еще не знает, что будет через три дня. О, что будет!
– И что будет? Чего не знает твой Петер? – еле выговорил я.
– Чего? А через три дня мой Петер будет венчаться с Петрой Новаковой.
– Бедный Петер! – вздохнул я. – Но сказка какая!
И тут она враз посерьёзнела:
– Нэ, то е не сказка. Уже все готово. Через три дня, в храме.
Я знал ее хорошо. Ее лицо никогда меня не обманывало. Я поглядел на это ее лицо и что-то понял.
– Петра, ты серьезно?
– Очень, да, – прозвучало спокойно, будто речь шла о чем-то обыденном.
– То есть?
– То есть через три дня. Уже есть время, то есть когда, и нас будет ждать священник, будут родители, Кветка, гости. Я всё сделала, подготовила, в храме записали.
Я присел в постели. Как-то у меня поплыла голова. И вдруг до меня дошло:
– Погоди, чудо мое! Ты врушка, да? Это как же? Как же в храме может венчаться католичка с атеистом? Я знаю, это никак невозможно, мне говорили в Москве еще давно, я узнавал.
Петра вдруг рассмеялась:
– А, разумею, разумею! Ты это… ты хочешь иметь повод, чтобы сказать «нет»? Э, спрятать себя?
– Найти лазейку, – подсказал я.
– Как? А, поняла. Да, так. Так, да?
– Нет, не так. Я не против, даже с удовольствием, но знаю, что такое венчание невозможно – ты и я, атеист. У вас, католиков, невозможно.
И опять ее смех:
– Нэ, возможно! Вэлми воможно, Петер! Это раньше, давно, было нени можнэ, а теперь можнэ, можнэ! Ватикан разрешил. Только вот что мне сказал священник: если католичка идет замуж за иноверца или атеиста, для Церкви вэлми важно, чтобы женщина воспитала своих детей в христианской вере. Понял? Я воспитала. Моя Кветослава, твоя Кветослава – истинная христианка, я так священнику сказала. Он сказал: благословляю, дочь моя. И он нас с тобой ждет венчать. Ты понял?
Теперь я понял.
– О, бедный Петер! Ах, Ватикан! – проговорил и рассмеялся. – Отлично! Значит, ты это решила. Решила за меня.
Петра покивала:
– А, так, так, именно. Ты долго ждал, много лет. Хватит, Петер. Я давно твоя женщина, у нас дитя, а я не венчана. Это плохо, это не по-божески. Да, можно и так, но хватит. Теперь по-другому. Я решила, что хватит, и ты верно сказал, решила за тебя. Ты не любишь быстро решать, ты медленный, я давно это сразумела. Ты еще долго ждать можешь. А я – хватит. Я люблю тебя, и всю жизнь буду любить, но теперь я хочу венчаться с тобой, и вот ты наконец прилетел, ты здесь, а потом опять улетишь – значит, пора, сейчас, через три дня. То е так, Петер. Всё, Петер.
Она вздохнула, улыбнулась, и я увидел в ее глазах влагу.
– Ты что, плакать собралась? – склонился над ней. – Ты что? Я согласен, трижды согласен! Зачем же плакать?
– А чуть, со счастья, – услышал шепот. – Я люблю тебя. Я еще сильнее любила тебя три раза: когда ты взял мое девство, когда в 68-м в Праге лезла на танки и мне вдруг почудилось, что больше тебя никогда не увижу, и когда родила Кветку. Три раза. В те минуты я любила тебя… как это?.. Э, без ума, еще сильнее, чем было всегда, чем каждый день. И вот сейчас я люблю тебя еще так, очень, без ума. Это четыре. Четыре раза, значит.
Мне оставалось только гладить ее, целовать родное тело, каждую клеточку которого я знал наизусть, но все равно тянуло гладить и целовать, молча, безвременно, всегда. Всегда, однако, не выходило. Так сложили нашу жизнь.
– А вопрос: какая форма одежды? Я с собой даже костюма не прихватил. Всякая спортивная одежда, хоть в теннис с Кветкой играй.
Петра вытерла глаза, сказала серьезно:
– Ничего, мой Петер, возьмем в прокат тебе смокинг, кравата.
– Что такое кравата?
– Э, ну что на шее у мужчин.
– Галстук?
– Ну да, да. По-немецки Halsstuk или Krаvatte. И рубашку классную купим, с ворот-стойка. Так я хочу тебе. Ты вэлми красен будешь. Всё хорошо, нет проблем.
– А твое платье, подвенечное, оно где?
– Тоже нет проблем, уже заказала, когда ты позвонил и сказал, что виза есть.
– Ну ты даешь!.. Погоди, а где? Венчанье где – в Праге, в соборе Святого Вита, как ты мечтала?
– О, нэ, к печали! Узнала, там очередь на много месяцев.
– Господи, и у вас очереди! И даже в храме!
– Нэ, там святая очередь. Там, у Вита, то е кафедральный собор, самый главный, там архиепископ, там важные службы, визиты, иностранные персоны, потому венчанье редко, есть расписанье, вот и очередь. Я звонила туда, а когда мы с Кветкой ехали в Прагу тебя встречать, пошли туда, и священник мой опять сказал – нет, только в ржиен, в октябре, а ты уже улетать давно будешь.
– И где же тогда?
– А здесь, в Теплице, в моем костеле Иоанна-крестителя, совсем близко, завтра увидишь. Там ждет священник, всё готово.
– Обалдеть можно! Жаль, моих мамы с папой не будет!
– О, Петер! Так не сложить мне было, прости меня, но как мне это? Никак.
– Понимаю, да… Ну а потом?
– Потом, после костела, идем с гостями за стол.
– Куда?
– В городе, очень хороший ресторанчик, уютный, он тоже рядом, пешком.
– Сумасшедшие деньги!
– А, Петер! Венчанье – то е один раз в жизни. Что тут деньги, ты что?
Этот католический обряд венчания стоило запомнить на всю жизнь. Я и запомнил. А как иначе, если ты не соглядатай, а в роли жениха. Если так, то… А если ты еще атеист и всё для тебя необычно – сам готический храм, витражи, росписи, люди, сидящие на скамьях, ряды которых заполняют зал, священник в белом одеянии, то… А если ты еще и иностранец, а все тут говорят по-своему, и звучит орган, то… И сам ты в черном смокинге с рубахой при высоком стоячем вороте, с галстуком-бабочкой, а твоя невеста (о, матерь божья!) в ослепительно белом длинном платье, с оголенной спиной, и всем понятно, что целомудренней этой сорокалетней женщины, у которой почти взрослое дитя, – всем понятно, что целомудреннее ее никого быть не может, и это сущая правда, то…
Ладно, к делу. Кто свидетели? Их сразу четверо – по два у жениха и невесты, так положено. Их роль исполняли Петрины друзья по консерватории, относительно молодые люди обоего пола, торжественно одетые, особенно дамы, явившиеся в красных декольтированных платьях, очень длинных. Теперь – гости, севшие рядком на скамьях по обе стороны от прохода в центре. Их оказалось человек пятнадцать, тоже консерваторские, и еще несколько мужчин постарше, приятели пана Густава по работе (значит, коммунисты из райкома партии – во как!).
Теперь, конечно, родители невесты, тоже изящно одетые, торжественные, довольные.
И наконец – еще одно чудо. Если не главное, то одно из таковых. Выяснилось, это значимый персонаж католического венчания. Маленькая девочка. Но поскольку маленькой не оказалось (специально), то ею как бы стала одиннадцатилетняя дочь невесты (и жениха, между прочим). Квета, как положено по обряду, предстала в алом свадебном платье, именно свадебном, но алом. Образ невинности, девственности, святой чистоты.
Теперь сам обряд наконец. Пан Густав, как отец, ввел дочь-невесту в храм, затем по красной ковровой дорожке повел под руку через весь костел к алтарю. Привел Петру ко мне, жениху, и словно передал ее из своих рук в мои руки. Отныне я есть надежда родителей на счастливую жизнь своего чада в супружестве. Да, уже не отвертишься.
