ему, и легавый нехотя полез за пазуху, вытянул какие-то бумаги.
Не иначе и вправду непростые у него псы!
На ум пришли страшилки о заточённых в телах животных духах, стало неуютно, не сказать — жутко. Не из-за россказней и баек, коими пугали друг друга малолетние босяки, передёрнуло от воспоминаний о вчерашнем приливе.
Я ведь точно духов видел! А они — меня!
Но это было вчера, а сегодня я переборол неуверенность и прибавил шаг. Миновал отвлёкшегося на разговор с монахами легавого, обогнал съехавшую с моста и неспешно покатившую вверх по Нагорной улице телегу с мертвецом и тут же вильнул в сторону при виде вывалившей из переулка ватаги парней с чаеразвесочной фабрики. Бритые наголо ребята нацелились было на компанию купчишек, пузатеньких и пьяненьких, но к этим развесёлым молодчикам цепляться не рискнули, а вот одинокого босяка по случаю праздника могли и поколотить. Я спрятался от них за тумбой с объявлениями.
Ватага потопала прочь по набережной, мной заинтересовался разве что продавец бульварных листков.
— Мёртвая пехота Южноморского союза негоциантов осадила Тегос! — завопил он, тряся газетой. — Антиподы отступают! Канонерки Черноводской торговой компании обстреливают порт с моря!
Я отшил мальчишку, и тот потопал прочь, голося во всю глотку:
— Только у нас! Все последствия небесного прилива! Есть жертвы!
Тут бы и мне дальше двинуться, только взгляд вдруг зацепился за знакомое лицо. Точнее — портрет. На тумбе. Среди прочих.
Сверху значилось: «Ян Простак, он же Мокрый». Снизу пометили: «вор и убийца», а награду за этого типчика назначили ни много ни мало в сто целковых.
Целое состояние! А для босяка так даже не одно!
И сомнений быть не могло — именно этот разыскной листок показали мне ухари, именно этот дядька наведался к звездочёту незадолго до его смерти!
Ян Простак, он же Мокрый!
Вор и убийца! Но — не колдун. Просто вор и убийца, таких в Черноводске пруд пруди. А ведь звездочёта чарами сгубили!
И как же так?
Миг я бездумно пялился на разыскной листок, потом сбросил оцепенение и поспешил дальше. Даст Царь небесный, мне с этим ухарем столкнуться не доведётся, ну а если не свезёт, непременно его узнаю и буду готов.
К чему? Да у нас всё просто: бей или беги. Ещё отбрехаться попробовать можно, но тут уж как получится. Сложно кому-то голову задурить, когда свинчаткой в висок прилетело или нож под рёбра сунули.
Подумал об этом и сразу выкинул из головы, поскольку сегодня был не тот день, когда можно безбоязненно уходить в себя. Навстречу то и дело попадались компании мужиков помоложе и покрепче. Они куда-то целенаправленно шествовали, попутно задирали друг друга и свистом приветствовали всех мало-мальски симпатичных девиц. Явно намеревались показать удаль молодецкую на кулачных боях или играх в мяч и на улице не безобразничали, но зацепишь такого плечом — выхватишь.
Из харчевен выносили столы, всюду сновали лоточники, продавцы всякой всячины и просто сомнительные личности. Шарманщики крутили ручки своих музыкальных ящиков, гармонисты раздували меха, терзали смычками струны скрипачи. Пить почтенная и не очень почтенная публика взялась с раннего утра, а кто-то ещё ночью за воротник закладывать начал.
На одной из площадей поднимали шатры заезжие балаганщики, захотелось поглазеть на них, но нет, нет и нет. Времени в обрез, как бы не опоздать.
Нищих на паперти церкви Серых святых оказалось видимо-невидимо, среди стекавшихся туда со всей округи горожан я то и дело подмечал карманников и прочее жульё. Мне в толпу лезть не пришлось: брат Тихий стоял у ворот, и вид у монашка был угрюмей некуда. Я поначалу решил, что ему попросту претит в такой день возиться с каким-то приблудным босяком, неладное заподозрил, только когда во внутреннем дворе монашек пинком повалил мятое жестяное ведро и указал на колодец.
— Набирай!
Объяснений я требовать не стал, беспрекословно выполнил распоряжение, прихватил половую тряпку и вслед за монашком поплёлся к мрачной часовенке. Нисколько не удивился, когда мой провожатый распахнул дверь подвала и объявил:
— Приду, чтоб всё блестело!
Оставалось лишь мысленно чертыхнуться. Сам виноват. Нашкодил — убирай.
Ну да — в подвале витала кислая вонь рвоты. Моей, не чьей-либо ещё.
Когда за спиной захлопнулась дверь и лязгнул засов, я тяжко вздохнул и опустил ведро к ногам. Постоял так чуток, затем скатал циновку и наскоро протёр пол, после уже взялся отдраивать изгаженный угол. Много времени на это не ушло, а монашек всё не возвращался и не возвращался, так что я отнёс ведро с грязной водой к входной двери, вернул на место циновку и уселся на неё. Больше заняться было решительно нечем.
Ну а когда некоторое время спустя послышались обрывки церковных песнопений и повеяло жаром, я и вовсе улёгся на спину и заложил руки за голову. Смежил веки и принялся мысленно втягивать в себя тепло, прогонять его по телу и стараться в полной мере выплеснуть обратно. Раз за разом, вдох за вдохом. Не в пример давешней стылости никаких болезненных ощущений призрачный жар не вызывал, разве что стало самую малость припекать отбитую ногу. В любом случае это не помешало расслабиться и погрузиться в некое подобие полудрёмы. При этом упражнений своих не прекратил.
Вдох-выдох. В себя, из себя.
Вновь мелькнула мысль переговорить с монастырским лекарем братом Светлым, и вновь возникли сомнения, не поднимут ли меня на смех.
Босяк возомнил себя тайнознатцем! Смешно же! Смешно!
Для начала надо хоть чего-то добиться — свечные фитили, допустим, взглядом изловчиться зажигать. Тогда всерьёз отнесутся и не погонят взашей. Хотя и так, конечно, не погонят, просто отправят не за свечами приглядывать, а нужники чистить.
Как там священник в нашей церкви вещал… Все беды людские от праздности? Вот и загрузят, чтобы ерундой не страдал. Разбираться не станут.
Воспоминания о круживших по комнате приблудных духах уже померкли и выцвели, начали казаться обычным ночным кошмаром, но я точно знал, что не свихнулся и всё это случилось на самом деле, а не пригрезилось с усталости. И потому решительно рубанул рукой воздух.
К чёрту!
К чёрту все эти отговорки и нерешительность, они от неуверенности в себе! Ничего я ждать не стану, схожу к монастырскому целителю… Нет, не сегодня, конечно. Не сразу после небесного прилива, ему сейчас попросту не до меня, но завтра или послезавтра — непременно.
Вскоре песнопения смолкли, и меня перестало прогревать жаром церковной волшбы, а дальше в каменном мешке и вовсе заметно похолодало. Я
